«Вот и все!» – промелькнуло в бессонном мозгу.

Весь этот парад и все это изобилие могли означать только одно: что сегодня меня казнят.

Поистине, последний праздник жизни осужденного на смерть!

При всем уважении к датским традициям, я не мог позволить себе потерять и малой толики времени, отпущенной мне для исповеди (ибо кто же еще, если не я сам, поведает правду обо мне?).

Не желая обидеть людей, пытавшихся скрасить последние минуты моего пребывания на земле, я пригубил вина из серебряного бокала, а съестное по-хорошему попросил разделить между несчастными узниками тюрьмы на забытом богом острове Фоборг…

107

Продолжаю писать, невзирая на близость конца, невнятное бормотание и непонятную возню за стальными дверями каземата.

Одна неуемная мысль и одно страстное желание испытываю перед неминуемым концом – хоть как-то успеть завершить мой рассказ (мне уже, признаюсь, даже не до запятых)…

Волей Судьбы, итак (или, правильнее уточнить, волей матери моей!), изрядно потрепанный бурей корабль застыл, наконец, в полумиле от датского острова Борнхольм, точно напротив старинного замка Хаммерсхус.

И тут же поникли стихии, рассеялись тучи и наступил абсолютный штиль, дотоле, по выражению бывалого морского волка Кнуда Харальда, не наблюдаемый в этих широтах.

Тогда-то как раз, повторюсь, меня и обнаружили среди завалов порушенных мачт, порванных тросов и сетей…

Я лежал в луже крови и не подавал признаков жизни.

По несчастью, кинжал карлика Жозе прошел в миллиметре от сонной артерии и не лишил меня жизни (о, лучше б лишил!).

Сколько-то дней я не приходил в сознание, а когда пробудился…

108

…Слышно, как с царапающим душу скрежетом поворачивается ключ в замке…

Ну вот и всё…

109

…Вот и нет – оказалось, не всё!

Было подумал – палач, оказалось – священник.

Предложил напоследок покаяться в содеянных грехах.

Не желая его обижать, я упал на колени и просто просил простить.

– Но – за что? – посопев, вопросил духовник.

– Да за всё! – прошептал я смиренно…

110

Итак, попытаюсь продолжить.

Итак… сколько-то дней я не приходил в сознание, а когда пробудился… (в миллиметре от казни мешаются мысли!) короче, когда я открыл глаза… (ощущение – будто били меня ногами по голове!) я не скоро сообразил, где нахожусь.

Горечь во рту, приглушенный плеск волн, крики чаек; темень в глазах, едва разбавленная светом полярной звезды, мягко сочащимся сквозь мутные стекла иллюминатора.

«И бледная Полярная звезда горит недвижно в бездне небосвода», – припомнились мне строки гениального русского писателя, тоже Нобелевского лауреата Ивана Алексеевича Бунина.

– Сыно-о-ок! – словно издали вдруг простонала звезда голосом матери моей.

– Мама… – с неожиданной радостью откликнулся я вопреки страшному запрету называть её мамой.

– Время-а пришло-о-о-наступило-о-о, Ки-ир! – докатилось до меня как будто откуда-то из других миров.

Я настолько был слаб и подавлен последними событиями, что не сразу сообразил, о каком, собственно, времени речь.

– Вспо-омни, Ки-ир, ты-ы мне-э па-акля-ался атамсти-ить! – напомнила Полярная звезда.

– Кля-атву! кля-атву, Ки-ир!! кля-атву!!! – вопило светило, стремительно увеличиваясь в размерах – так что скоро я стал различать горы, холмы, впадины, излучины рек на его пылающей гневом поверхности.

Горы, холмы, впадины, излучины рек по приближении определенно приобретали до боли знакомые черты матери моей.

– Атамсти-и! атамсти-и!! – изрыгала звезда-мать моя на лету, – атамсти-и, Ки-ир!!!

Я уже понимал, что она летит прямо на меня и что наше с ней столкновение неизбежно.

Разом вспыхнули и пронеслись в мозгу видения детства – не такого беспечного и безоблачного, возможно, как у некоторых, и все-таки – моего, единственного и неповторимого.

– Мать моя, мамочка, мама… – растерянно пролепетал я, не ведая, как мне ее успокоить, – мать моя, милая моя…

Разумеется, я никогда не забывал своей клятвы, произнесенной дважды по настоянию матери моей в смрадных подвалах Детской комнаты при районном ОВД № 13.

Я помнил о ней в долгом многомесячном стоянии в очереди к гробу вождя всего прогрессивного человечества Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили, не забывал на кресте, и потом, будучи в коме, в пору постижения языков и премудростей профессии советского разведчика, и даже (что было непросто!) в жарких объятиях Маргарет.

Как пепел Клааса придавал сил Тилю Уленшпигелю в борьбе за свободу и независимость его ненаглядной Фландрии, так и мне жажда мщения помогала выносить нечеловеческие страдания.

Денно и нощно во сне, наяву ли меня неотступно преследовали видения расправы с гнусными отпрысками кровавого семейства Гольшанских.

Это они, повторял я себе неустанно, Альгирдас с Даяной, лишили меня родительского дома, отца и семьи – всего того, собственно, что любому человеку положено от рождения!