Читаем Киномеханика полностью

«О твоей вине я вообще речь не веду, хотя ты и вторгся в мое жильё, — задумчиво ответит Краб. — Но твой иск всегда с тобой, и именно потому, что так стар, он может и еще немного обождать — какой вес имеют несколько лишних дней там, где счет давно пошел на годы! Но для меня карточный долг — а сейчас это «три звездочки» — последний рубеж, за который я должен зацепиться и ниже которого не могу упасть, иначе у меня не останется совершенно никаких принципов. Суди сам! По отношению к женщинам я никогда не брал на себя обязательств; о том, что я к беззащитным не проявляю снисхождения, ты знаешь лучше меня на четырнадцатом году заключения, к которому тебя приговорили не без моего участия. Таким образом, моя честь сжалась до размеров игральной карты. Эти долги я признавал смолоду и неукоснительно платил любой ценой. И поэтому, если сейчас предположить, что я откажусь и от этого, последнего своего принципа, то унижу и тебя. Ты вынужден будешь предъявить иск беспринципному, бесчестному ответчику. И даже если одержишь верх, а я буду сопротивляться с отчаяньем человека, которому уже нечего терять, вряд ли твоя победа принесет тебе удовлетворение».

После таких доводов Марату волей-неволей придется углубиться вслед за Крабом в дебри игрального кодекса чести, причем встать на его сторону, то есть сделаться, хоть и на время, хоть и для того, чтобы сберечь его как врага, но всё-таки, всё-таки соратником и единомышленником истца. Главный аргумент против расплаты по «трем звездочкам» — конечно, свидетельство Стерха о нарушении Адиком правил игры. Сам вор уже косвенно признал свою неправоту, раз после получения от Марата обличительной записки обрушился на Лору и Тоню с нервозными расспросами. Если Краб выкажет, как это свойственно цепляющимся за остатки чести, излишнюю щепетильность и заявит, что Стерха, одного свидетеля, для уличения Адика недостаточно, тем более что художник может и отказаться повторить свои наблюдения вору в лицо, — тогда Марату придется выводить моряка из состояния непомерной угрюмости фокусами, придуманными за время вынужденного безделья киносеанса. Технически, конечно, несложно, особенно в это время суток, когда ночные животные выходят на промысел, прервать негромкий, всё глубже засасывающий в мрачную трясину безысходности серьезный разговор, резко вскочить на ноги, зажечь в кухне свет, поймать одного из бросившихся по щелям тараканов, поместить его в спичечный коробок, туда же вложить купленный Крабом билет на восьмой ряд, пятое место и дать обещание вручить эту посылку Адику, сопроводив ее соответствующим комментарием: вот, мол, чьей жизни стоит его выигрыш в двадцать пять очков при игре в двадцать одно! Однако неизвестно, оценит ли Краб такой юмор. А главное — ничто так не сглаживает противоречия и не охлаждает вражду, как шутливый настрой, и даже если Краб не согласится с планом Марата обернуть «три звездочки» шуткой, свет выведет его из тягостного раздумья и он, пожалуй, предложит ужин: если не таракана, то заморить червячка…

Они и не заметят, как начнут непроизвольно сцепляться друг с другом, крючок за крючком, незримыми нитями приязни и фамильярности, неизбежно сопутствующими общению в домашней обстановке. Почему и на всех классических судах тяжущиеся стороны разделены барьерами, строгим регламентом поведения и неусыпным надзором юристов за соблюдением норм и форм ритуала. А помести истцов и ответчиков на одну скамью, дозволь щипать и щекотать друг дружку, угощаться сигаретами и в непринужденной обстановке шептать на ухо пошлые анекдоты про тещу или про то, как истец уехал в командировку, а истица тем временем привела любовника, — глядишь, львиная доля дел прекратится сама собой по причине взаимного отказа от претензий. Такая полюбовная мировая, безусловно, хороша и благотворна в случае мелких дрязг, но не сверхпринципиальных вопросов, для которых и самый строгий ритуал может быть плох лишь в том смысле, что недостаточно строг. Недаром в Учреждении старый сиделец Петрик на разные лады повторял: держи от истца дистанцию! Не так сложно выдвинуть иск, как создать для него подходящую обстановку и угадать момент. Сейчас Марат смотрел из зарослей на темное окно, как усталый после долгого бега по следу волк на отверстие в конуре старого волкодава, с которым пришел поквитаться.