Читаем Киномеханика полностью

— Ты угадал, — осклабился Марат. — Если не сейчас, то впоследствии. Ведь, когда ты не на побережье, нет уверенности, попадешь ли сюда хоть однажды. А когда ты уже здесь, не зарекайся, что это в последний раз.

— Значит, будем ценить время друг друга. И ты мне попозируешь, пока я попытаюсь вразумительно объяснить, что за петля эта рыжая фурия и почему она хочет, чтобы я сунул в нее голову.

— Но у меня еще условие, — решительно сказал Марат. — Кроме случая на пляже, я задам пару вопросов про еще один вчерашний эксцесс, случившийся в твоем присутствии…

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо согласился художник (у него уже чесались руки). Растолкав и раздвинув афиши, Стерх усадил Марата на деревянную решетку у дальней от картины стены, заставил его согнуть ноги в коленях и положить вбок. Когда Марат снял рубашку, обнаружилось, что на его теле, где оно взмокло от жары, остались разводы синьки. В первую секунду это вызвало у Стерха возмущение, а потом, видимо, навело на некую мысль. Он подбежал к холсту и с таким рвением погрузился в работу, что Марату приходилось нарушать установленную позу и даже отворачиваться от художника к стене, иначе он пренебрегал всеми договоренностями, совершенно умолкал и только мазал по холсту кистью. Что у него выходило, Марат не видел, да и не думал об этом, равно как Стерх машинально, почти не думая, отвечал на его вопросы. Пользуясь этим, Марат задавал их всё с более беззастенчивой откровенностью. Получал неполные или обрывочные сведения, добавлял столько уточняющих и наводящих вопросов, сколько было нужно, чтобы уяснить картину. В конце концов, связав воедино мостиками догадок все тирады, реплики, междометия, бубнеж себе под нос и нечленораздельные восклицания (ведь художник и общался с Маратом, и по ходу дела гневно оценивал свое рисование), а также присовокупив к этому слышанное про Жеку ранее от других людей, Марат воссоздал примерно следующие обстоятельства чужой жизни.

Уже много лет живя втроем, в одной квартире с бабкой и младшей сестрой, Жека чувствует себя в семье как в женском монастыре, весь устав которого подчинен одной цели — лечению Тони, страдающей врожденным пороком сердца. Обсуждение Тониного недуга сделалось болезненной, сквозной темой разговоров бабы Шуры, которые она готова заводить со встречными и поперечными, чуть ли не хватая их за рукава. Во всех она ищет участия, находя в лучшем случае сочувственное внимание, которое впоследствии не превращается в конкретную помощь, разве что сделается какой-нибудь сущий пустяк. Только в этих напрасных разговорах — ведь 90 процентов случайных собеседников при всём желании никак не могут облегчить участь ее внучки — Шура расходует массу времени и сил, которые с большей пользой могла бы употребить на хождение по инстанциям, чтобы улучшить жилищные условия: обменять тесный полуподвал на более высокую, просторную и сухую квартиру. Чего стоят одни ее ежевечерние чаепития с некой Коростелкиной. Эта соседка, ровесница бабы Шуры, настолько же крупнее ее по комплекции, насколько и молчаливее.

Однако это попечение имеет и оборотную сторону медали. Тоня сделалась бытхинской знаменитостью, но это печальная известность увечного ребенка, на которого, стоит ему выйти на улицу, градом сыплются соболезнования, предостережения, наставления и прочие охи-ахи взрослых, имеющие своим неумолимым следствием насмешки ровесников и пацанвы. Поскольку Тоня действительно сердечница и треволнения ей противопоказаны, с годами инстинкт самосохранения научил ее осторожно ходить по улице, а дома находчиво защищаться от бури и натиска бабушкиной заботы. Причем в этом противостоянии, где внучкиной желчи и черствости хватает, чтобы растворить всю бабушкину ласку и нежность, главный козырь Тоне дала именно Шурина словоохотливость.