Читаем Хвастунья полностью

Вообще, мои две книжки, кроме первой в Москве, которой, если помните, мой земляк Гурунц дал зеленый свет, назвав «Верностью», шли туго. Мне зажигали либо красный, либо желтый свет, — книга «Виноградный свет» провалялась без движения в издательстве «Советский писатель» с 71-го до 77-го года, и в 78-м вышла наполовину сокращенной, правда, куратор поэзии, заменивший Бориса Соловьева, не требовал плохих стихов на замену, он позвонил мне и выразил недовольство:

— Критик Александр Михайлов правильно пишет во внутренней рецензии, что сборник надо усилить стихами о жизни наших тружеников, а вы находитесь на самой темной ступени поэзии, рассуждаете сама с собой о совести, о боге, что ли…

— Вы мне делаете незаслуженный комплимент. Ступень, на которой поэты говорят сами с собой о совести и о Боге — высшая ступень, — на ней Данте, Шекспир, Пушкин, Гете. Я же нахожусь действительно на темной, на самой нижней ступени поэзии, и не твердо стою на ней, а с пятки на носок покачиваюсь над бездной.

— Ну, что уж вы так себя принижаете?

— Извините, не принижаю, а возвышаю, — похвасталась я, — на этой самой нижней ступеньке трудно удержаться, дальше — бездна. Потому что хуже меня в русской поэзии уже нельзя писать, а 90 % издаваемых вами авторов пишут хуже. — А когда, перед самым «Метрополем», встретился мне в цедеэль внутренний рецензент Александр Михайлов, я спросила:

— Извините, но какой вам, посредственному критику, был интерес раздраконивать рукопись посредственного поэта — художественно хорошо — политически неприемлемо? Вот у Корнелия Зелинского был интерес — далеко вперед смотрел, драконя во внутренней рецензии книгу стихов Цветаевой за художественную отсталость и перекрыв книге дорогу. Теперь его мелким шрифтом в связи с отвергнутой книгой великой Цветаевой, пусть не хорошо, но поминают. А нас с вами, посредственных, кто вспомнит?

И чего тот Александр Михайлов обиделся, невпопад приказав: «Остановите свою песню о вещем Олеге»?! А у песни, которую я затягивала на ежедневных прогулках к Байкалу, стабильной была лишь первая строфа: а дальше я, наделенная импровизационным даром, тянула эту акынскую «тесемочку» и не за тайгой наблюдала, а за лысиной Липкина, — вокруг нее комары образовывали серый ореол, и я этот ореол то и дело прихлопывала ладонями. И никаких особенностей тайги, кроме яркого багульника, не разглядела. Еще — жарки.

На Енисее в 59-м я видела целые острова, красно-оранжевые от жарков.

В советскости стихов о Севере, так как я не только на Енисее побывала, а и вокруг, — в Дудинке, на Таймыре, в Норильске, на острове Диксон и еще повсюду, Липкин меня и лично упрекал, не успели мы встретиться, и письменно, спустя двадцать пять лет, в хвалебной статье обо мне в книге «Квадрига», и совсем недавно широковещательно — по телевизору. То есть он не упоминал именно этих стихов, а в общем смысле высказывался. Так и начал в двухсерийном малометражном фильме о нашей с ним жизни и творчестве: «Когда я встретился с Инной Львовной, она была советским поэтом». Другой бы обиделся смертельно, а я нет. Стихи были плохими, а Липкин все плохо написанные стихи называет «советскими». Однако и по смыслу стихов некоторый повод так неосмотрительно сказать на всю Россию был. Неосмотрительно, потому что кому это в голову придет, что Липкин даже дурную рифму называет «советской». А по общему, привычному понятию, советский поэт, — значит, служил власти и восхвалял ее деянья. Никакого фимиама власти я не курила в «командировочных» стишках, однако позволила себе не помнить о том, что, в сущности, хожу по косточкам гулаговцев, и отчиталась в «Новом мире» за командировку на Енисей розовыми пейзажными зарисовками островков, оранжевых от жарков, стишками об оленях, щиплющих ягель, об одинокой, как деревцо, полярной антенне или заявлениями вроде:

А перед этой завершительной строфой я даже задевала некоторых стихотворцев, мол, о цветущих садах пишут, а жизнь там суровая. Подобная правда поверхностна, и, значит, неправда, и в какой-то мере является каплей елея. Похвастаю: я не подлая и подлого не написала. Но не подлец — это еще недостаточно, чтобы человека считать честным. А ведь я, подписывая заявление командировать меня, еще в «Новом мире», в кабинете завпоэзией, подумала: только бы не надеть розовых очков! И когда Александр Солженицын, о чем я, катя по Швейцарии, еще не знаю, в будущем году будет вручать мне премию лауреата, я в ответной речи покаюсь в своем грехе забвения убиенных в тех местах, откуда я, как турист какой-нибудь, вынесла стишки об оранжевых цветочках.