Читаем Хвастунья полностью

— Как-то зимней малеевской ночью мы с Липкиным, да и весь второй этаж, выскочили из комнаты на пронзительный вопль Мариэтты: «Человек в постели! Человек в постели!..». Крик был наподобие — «Человек за бортом!» Поэт Яков Хелемский, которого она потащила за рукав исподней рубахи в свою комнату, обнаружил в кровати — не помню уже кого — в полусознанке. Это на него свалилась Шагинян, возвращаясь из уборной и перепутав комнату. Мы с Сёмой и Яшей Хелемским еще долго смеялись. Вспоминали чисто домотворческие эпизоды. Хелемский рассказал, что летом один писатель-алкоголик вечно ночевал на скамейке то сам по себе, то изгнанный из чужой комнаты. Однажды Хелемский, чуть подвыпив, вернулся летом с вечеринки в коттеджный номер и застал спящего в его постели писателя-алкоголика, растолкал, и тот отправился на свою скамейку. А когда Хелемский проснулся, то сначала увидел не те обои, а потом и всю не свою комнату. Оказывается, это Хелемский перепутал, а тот писатель-алкоголик, может быть, впервые спал именно в своем номере.

Жан-Марк и Алла Демидова смеются, а Галина издалека, не напрямую, возвращает меня к теме своего пения:

— Лучше расскажи Алле Сергеевне, моя хорошая, как ты меня назвала не приезжим, а нездешним человеком.

— Когда Галочка приехала во второй раз в Москву, после первоприездного успешного летнего концерта сначала в доме творчества, где ее слушал и ленинградский писатель Даниил Гранин, и пригласил петь в Питер, где ее также встретили на ура (тут делаю многозначительную паузу)… Так вот, когда Галочка во второй раз приехала в октябре, я ее на первые две ночи поселила поблизости, у своей знакомой, чтобы свою комнату как следует подготовить. Зная, что Галина в Москве поздно просыпается, звоню ей днем: «Сейчас к тебе выхожу», а Галина просит по дороге две банки пива прихватить. «Где?» — спрашиваю. — «Да напротив вашего переулка полно палаток». «А-а! — говорю. — Напротив переулка?». По переулку, куда выходят жилые подъезды нашего «Драматурга», частенько с Липкиным гуляем, но в палатки и в магазин, рядом с домом, где Галина остановилась, не заходим. Изредка лишь — напротив нашего подъезда — в булочную.

И вот выхожу, озабоченная, как справиться с новыми реформированными деньгами, в которых не понимаю, и как купить — отвыкла. Перехожу, слава Богу, неширокую улицу. Заглядываю в окошко угловой палатки: «Извините, пиво нездешнее, в банках, у вас есть?». «На витрине много, выбирайте!» — вежливо высовывает голову молодой, жующий жвачку, торговец. «Понимаете, меня послал за пивом нездешний человек, он, нездешний, не знает, что в магазины не хожу, в пиве и в деньгах не разбираюсь. Так что вы, пожалуйста, помогите мне, пиво на ваш вкус, а деньги вот они, отсчитайте, сколько надо», — с этим объяснением я раскрываю перед торговцем ладони, в них я от озабоченности, как будто у меня карманов в пальто нет, новые купюры сжимала. Отсчитывает, возвращает сдачу, ее догадываюсь сунуть в полиэтиленовый пакет вместе с марочными банками. Кстати, меня не обманывают. Во всяком случае, я так чувствую.