Читаем Хрустальный ключ полностью

— На балкон вы часто выходите? — спросил я Ардальона Петровича.

— Помилуйте, да я там днюю и ночую. В жару опущу шторы и коллекции рассматриваю. Я большой антиквар, большой антиквар, — Ардальон Петрович склонил голову, как дирижер, раскланивающийся с публикой после коронного своего выступления. — Пройдемте, однако, в апартаменты, — сказал Ардальон Петрович.

На стенах квартиры, помимо скрипки, висели вперемежку: блюдо, расписанное голубыми пальмами над перламутровой волной, полочка с чучелом попугая, акварель среднего достоинства, на которой красавица, также среднего достоинства, склонившись над колодцем, кого-то высматривала в таинственной глубине. Много там было еще рассовано, раскидано, расклеено всякой всячины — глиняные вазы, кипы альбомов с медными застежками. И всюду — на полу, на тумбочках, на столиках — приемники, приемники, приемники.

— Разрешите присесть, — спросил я.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — прижал руки к галстуку Ардальон Петрович. — Отведайте плодов земли сей!

— Мы хотели бы поговорить с вами о вашем соседе, — начал я. На коленях у Норцова тотчас оказался блокнот.

— Всегда рад — и от всей души, — отозвался Снетков. — Марочки посмотрим?

— Потом можно и марочки. Но сперва — Налимов.

— Так что же — Налимов? — переспросил с недоумением и беспокойством Ардальон Петрович. — Не слышно его, не то что тех, — он ткнул пальцем в потолок. — Бобылем живет. С дамами отношений не поддерживает. Хотя одна, помню, в хламиде такой, без талии — так заходила три раза. А так — что же Налимов? — Ардальон Петрович развел руками, как бы поясняя, что человеческая личность непостижима.

— Запомнились вам другие посетители Налимова? Какой-нибудь мужчина!

— Они не ко мне, увы, заходили, — сказал Ардальон Петрович, намекая голосом, что я оскорбляю его достоинство.

— Надеялся, что вы случайно обратили внимание. Женщину-то вы запомнили.

— Прекрасный пол — утешение взора, — объяснил Снетков.

— И тут экспонаты? — фамильярно постучал я пальцем по шкафному брюху.

— Открытки с географическими видами. А также манускрипты. Преимущественно восточные. Коллекция. В одном, собственно, экземпляре. От отца в наследство. А у отца — от муллы, подарок по случаю дня рождения. Чиновником при градоначальнике он был, отец мой, — говорил Снетков.

— Но вернемся к нашим мужчинам, — развернулся я лицом к Снеткову, когда передо мной в пятый раз вырос шкаф, увенчанный идолом. — Что они тут говорили шестнадцатого?

— Ах, боже, вы, наверное имели аудиенцию у этого директора, что навещал меня на днях? Позвольте, вчера, именно вчера! И он известил вас об этих голосах?

— Да, конечно. Но нам хотелось бы обо всем узнать поточнее… В этот вечер вы сидели на балконе, — подсказал я.

— Вы правы, в этот вечер я сидел на балконе, — Снетков охотно подхватил мой эпический ритм. — Передо мною на столике стоял старый приемник и лежали альбомы с Японией. Волшебная страна! Я рассматривал открытки, и душа моя путешествовала по этому красивому краю. Как вдруг, — после «вдруг» Снетков схватил меня за руку, в глазах его блеснули трассирующие искорки, какая-то маниакальная морщина залегла меж бровей. — Как вдруг на соседнем балконе, за перегородкой, громкие голоса. Сначала они, конечно были тихими, и я на них не обращал внимания. А потом чей-то голос, не Налимова, выкрикнул: «Убийство или самоубийство!» Раздался демонический хохот — и все смолкло.

— Прекрасно, — одобрил я Ардальона Петровича. — А теперь просьба: постарайтесь воспроизвести в меру вашего артистического дарования, эту фразу: «Убийство или самоубийство!».

Мой собеседник приступил к делу с наслаждением. Раз двадцать он выкрикивал эту фразу и встряхивал гривой, и, вживаясь в роль, простирал руки то ко мне, то к Норцову, а с наибольшей охотой — к идолу. Но в каждом варианте его что-то не устраивало, хотя, по моему неискушенному мнению, эти варианты очень один на другой походили. Так провинциальный трагик начала века должен был провозглашать в модной мелодраме: «Кошелек — или смерть!». Если, конечно, в тогдашних модных мелодрамах встречалась такая реплика!