Читаем Хрупкий возраст полностью

Из пастухов, которые сегодня протестуют в Волчьем Клыке, никто давно не думает о Чаранго, не вспоминает его имени. Последние двадцать лет дались им тяжело. Многие распродали свои стада, те, кто помоложе, ушли работать на фабрику. Им надоело жить в вечной овечьей вони.

Сетка забора лежит на лугу, стадо пасется свободно. Раскрывается веером, приближается к кемпингу. Я подхожу к Эльзе, она снимает стадо на камеру. Выключает ее на мгновение, смотрит на меня.

– Разве владелец кемпинга не твой отец?

Я удивлена, что она это помнит, Эльза никогда не ходила с нами в горы. Не дожидаясь ответа, снова включает камеру, теперь она снимает Акилле и других людей, ходящих вокруг. С той злополучной ночи это место не привлекало столько людей. Прошло немного времени, и жители долины снова заснули. Они не забыли, просто решили молчать.

Пастушья собака подбегает ко мне слишком близко. На меня разом обрушиваются усталость, голод, мне кажется, что трава вокруг кишит клещами. Я боюсь большой белой собаки, того, что она бежит именно на меня. Я прощаюсь с Эльзой. «Куда ты? Подожди», – кричит она вслед. Я выхожу на дорогу и вижу отца. Он закрывает «Браву», кладет ключ в карман.

Он идет в мою сторону быстрым шагом. На мгновение злость затуманивает мои глаза, все расплывается, ноги дрожат. Успокойся, дыши. Отец смотрит на толпу, на стадо, меня он не видит.

Хотя нет.

– Что делает Акилле? – спрашивает он, стоя в паре метров от меня.

Спокойно, помни, что он старый.

– Акилле протестует, – отвечаю. – Протестует против Джери, который покупает половину горы. Вон уже огородил, видишь?

Я чуть ли не кричу, хотя и не хочу этого. Отец смотрит на сорванную сетку, лицо ничего не выражает.

– Конечно, ты, как всегда, ничего не знал, – не унимаюсь я и добавляю: – Уж не дал ли ты ему слово продать и наш участок тоже?

Теперь отец близко, его абсолютно черные зрачки смотрят на меня без всякого смущения:

– Если и дал, сдержать его теперь – это уж слишком. Не забывай, я за тебя в ответе.

9

Аманда больше слышать не может о будильнике. Каждый вечер я напоминаю ей завести его, надо наладить режим, вставать ну хотя бы в десять. Иногда она слушает меня, иногда притворяется, что не слышит. А потом утром все равно игнорирует будильник или выключает, пока я на приеме. «Можно мне спокойно поспать хотя бы в выходные?» – возмущается она, как будто у нее не каждый день воскресенье. Из-за будильника мы ругаемся почти каждый вечер.

– Откуда в тебе это буржуазное занудство? – презрительно замечает Аманда. – Ты же из деревни.

Вот именно. Мне не требовалось особых причин, чтобы рано вставать. В постели валяются только избалованные детишки, а ты давай вставай и вперед – дышать рассветным свежим воздухом.

– Ты не можешь отыгрываться на мне за свое детство, – говорит Аманда.

Она встает, только когда есть причина, а причины нет.

– Так встань и поищи, – не выдерживаю я.

– Да пошла ты, – отвечает моя дочь.

Материнский инстинкт мне с Амандой не помогает, скорее мешает. Я никогда не расслабляюсь, я постоянно должна заставлять ее встать, помыться, вынести мусор. Делать это изящно я не умею, иногда выходит грубо. К тому же я путаюсь и не понимаю, говорю я с ребенком, задержавшимся во взрослении дольше, чем положено, или с женщиной, которой она станет. Когда вообще дети взрослеют по-настоящему? Я сомневаюсь, что поймаю этот момент.

И вот я внезапно обнаруживаю ее среди протестующих на лугу в Волчьем Клыке. Что она здесь делает? Кто ей сказал? Как она сюда попала? Я, как всегда, ничего не знала. Она мне не доверяет.

Она стоит босиком, скрестив ноги. Она протестует с остальными, но вид у нее всегда такой, будто она немного себе на уме. Все скандируют: «А-КИЛ-ЛЕ, А-КИЛ-ЛЕ». Передо мной снова возникает Эльза, она снимает пастухов и молодежь. Вот и Аманда крупным планом, фокус на глаза и волосы. Я тоже смотрю на нее, то на экране, то вживую.

Кто бы сомневался! Шепот в ухо заставляет меня вздрогнуть:

– А это, случайно, не твоя дочь?

Отец не уходит, разведывает обстановку. Будто почувствовав наше присутствие, Аманда оборачивается, видит нас. Вот она выводит двумя пальцами в воздухе знак вопроса: что вы здесь делаете? Зачем пришли? Дед в шутку грозит ей пальцем.

– Еще немного, и они подхватят Акилле на руки, – цедит мой отец сквозь зубы и тут же спрашивает меня: – А как связана Аманда с пастухами?

Он спрашивает скорее с любопытством, чем со злобой на нее. Как-то раз я спросила, почему он так мягок с внучкой. «Потому что она мне не дочь», – ответил он. Конечно, его дочь я. Воевать с ним было непросто, к тому же бои идут до сих пор. Я и сейчас не всегда могу пойти против его воли, время от времени отец оказывается в чем-то прав по поводу моей жизни.

Теперь протестующие идут вверх в сторону кемпинга, тащат за собой растяжку. Кто знает, что у них на уме? Аманда надевает туфли, стряхивает с брюк налипшие сорняки. Вместе с толпой приближается к нам.

– Что это за комедия? – спрашивает дед, я тоже смотрю вопросительно.