Читаем Хрупкий возраст полностью

Над нами возвышается Волчий Клык. Острый горный выступ, давший название лесу и нашей фамильной земле. Последний рывок – и мы останавливаемся прямо у его подножия. Интересно, каким доисторическим землетрясением выбило из недр планеты этот белоснежный зуб. Его видно из любой точки долины – именно Дораличе обратила на это мое внимание. Год спустя после случившегося: она тогда устроилась на работу в пивную на Четырех улицах. Мы почти не виделись. Но каждый раз, когда я встречала ее, кричала радостно: «Эй!» Она отвечала тем же, так мы здоровались. Она прекращала переворачивать стулья и ставить их на столы. На вопрос, как дела, она молчала. Однажды мы вышли на улицу ловить последние лучи дневного солнца. Я спросила, нравится ли ей работа. «Ее так много, что время летит быстро», – ответила она. Кроме работы, ей некуда пойти, но это я поняла позднее.

– Куда бы я ни пошла, отовсюду его видно. Ты тоже видишь его?

Она указала на тот самый горный белый зуб, который я издалека не могла рассмотреть.

– Я вот вижу его даже ночью, он сверкает в темноте.

Я хотела попросить у нее прощения за все, чего не сделала, но мне не хватило слов.

Слезы так и наворачивались на глаза, я пыталась сдерживать их. Она прислонилась к стене и, будто не в себе, продолжила, вглядываясь в пейзаж:

– Трава такая зеленая. Но под ней, там внизу, полно червей, вся земля прогнила.

Ее позвали домой, поэтому в тот день мы так и расстались на разговоре о червях.

– А и правда похоже на клык, – согласилась Аманда.

С высоты двух тысяч метров мы смотрим на долину, город на побережье, море. В ясные дни отсюда видны хорватские острова.

– А там что? – Аманда указывает вниз, туда, где лес уступает место крышам и серому прямоугольнику старого бассейна.

– Когда-то там был кемпинг. Это и есть имение твоего деда.

Она хочет туда, но позже. А пока сидит на траве и, впервые за долгое время проголодавшись, жует бутерброд. Я показываю ей заросли тетрагонии у наших ног. Этот дикий шпинат такой вкусный.

– Почему ты не любишь сюда приезжать? – спрашивает Аманда.

– Кто тебе сказал, что я не люблю?

Мой отец, разумеется. Он или молчит, или болтает что ни попадя. Я отменила встречу с нотариусом, поэтому он решил добраться до меня через Аманду.

– Он чувствует, что стареет, и беспокоится, что будет с его землей, – говорю я.

– Она перейдет к тебе. У него же нет других детей.

– Для меня это обуза, – рассуждаю я вслух. – Надо было уехать отсюда, еще в молодости надо было уехать.

Аманда доедает бутерброд, комкает салфетку, сует в карман.

– Ты вечно жалуешься, но ведь ты сама решила остаться. Тебя никто не держал.

Она достает фляжку, пьет набранную из ручья воду.

– Ты так и не смогла оторваться, – заключает она, – ни тогда, ни потом.

В ответ мне хочется сказать, что отрываться сложно, и ей тоже. Она тоже вернулась туда, откуда хотела сбежать. Но потом я всматриваюсь в горизонт, ту линию, где небо касается воды. По холмам рассыпаны села. Промолчу, пустяки все это.

Почти полдень, отец наверняка уже устал ждать: они с Акилле долго проболтали, если те овцы и правда его. На обратном пути мы решаем срезать, идем вдоль снежного плато. Майское солнце изрыло его, плавит капля за каплей. Говорят, скоро оно вовсе исчезнет.

Аманда хочет осмотреть старый кемпинг. Он прямо за поворотом, поэтому я не могу ей отказать. А еще потому, что не могу пожертвовать и без того редкими часами, когда она со мной разговаривает.

– У меня нет ключа, – говорю я, когда мы оказываемся у ворот.

Она идет вдоль забора, оборачивается, видит, что я стою на месте. Приходится поддаться этому ее нетерпеливому повороту головы.

– Это все дедово?

– Только земля. Кемпинг принадлежал Освальдо.

Она находит кривой железный прут: сетка забора легко отгибается. Аманда ныряет за забор, я остаюсь снаружи.

– Уже поздно, дед нас ждет, – напоминаю я ей.

Она протягивает мне руку: сопротивление сломлено. Аманда бродит по заброшенному кемпингу, трогает ногой осколки выбитых окон. На задней стене бытовки она находит надписи красной краской, выцветшие с годами. С одной стороны «УБЕЙТЕ ЕГО», с другой, в две строчки, «ВИРДЖИНИЯ И ТАНЯ БУДУТ ЖИТЬ ВЕЧНО».

– О чем это?

– Давнее дело, тебя еще не было. Здесь произошло преступление.

– Где «здесь»? – не унимается Аманда.

– В лесу. У Круглого камня, в конце тропы, по которой мы не пошли.

Какое-то время она молчит. Снова смотрит на надписи, потом на меня.

– Кто эти Вирджиния и Таня? Ты их знала?

– Не то чтобы, так, видела.

– А дед тогда был здесь?

– Нет, Освальдо был.

Но дед после случившегося долгие годы не мог спать спокойно, говорю я ей. И до сих пор иногда просыпается от звука выстрелов: они ему снятся.

10