Читаем Хрупкая вечность полностью

Не иллюзия ли и это тоже? Эйслинн не знала, что делать. Чары фейри не должны действовать на нее, но почему работают чары Бананак?

— Бананак? — спросила она. — Это ведь твое имя, правильно?

— Я использую это имя. — Она наклонила голову под странным углом и взглянула на Эйслинн. — Ты девочка-зола22, пропавшая Летняя Королева, та, которая принесет мир?

— Она самая. — Эйслинн чувствовала жар разгорающегося костра.

Лицо Бананак выражало надежду: глаза расширились, рот приоткрылся.

— Ты бы мне понравилась, если бы добровольно взошла на погребальный костер. Пусть винят друг друга… Это такой пустяк. Даже не больно. Солнечный свет и огонь — почти одно и то же.

Эйслинн задрожала.

— Нет, не думаю.

— Я бы танцевала под твой крик. Ты была бы не одна, — вкрадчиво сказала Бананак.

— Нет. — Эйслинн застыла, поняв по хищному взгляду Бананак, что совершать резкие движения крайне неразумно. — Думаю, ты должна уйти.

— Разве ты не хочешь, чтобы я ответила на твои вопросы, маленькая зола? Мне многое известно.

— Разве есть правильный ответ? — Голос Эйслинн не дрогнул, но она была уверена, что фейри знала, насколько она напугана. Надеясь, что не совершает ошибки, Эйслинн добавила: — Скажи мне, что тебе нужно.

Слово «нужно» казалось неуклюжим. Спросить «Чего ты хочешь?» было бы слишком прямолинейно, не говоря уже о вопросе «Что ты можешь сделать?» — он явно намекал на ограниченность возможностей собеседника. Семантика была одной из странных составляющих общения с теми, кто прожил на свете много веков. Эйслинн лишь надеялась, что на этот раз выразилась правильно.

Фейри-ворон вытерла руки о штаны и встала.

— Однажды, после хаоса, но задолго до тебя, я дала совет. Правителям, находящимся на грани войны, я могла живописать военные игры. Когда мы находимся на краю пропасти, я могу показать, что случится, если будут соблюдены некоторые условия.

Несколько мгновений Эйслинн глядела на нее, не говоря ни слова. Казалось, что пепел, кружащийся в воздухе, осел у нее на языке и не давал говорить. Остальные фейри не видели Бананак. Они вообще не реагировали — ни на Бананак, ни на огонь, ревущий в парке.

Бананак ступила в костер; языки пламени касались ее и тянулись к ней, словно руки страждущих.

— Ты видишь мои мечты о том, что могло бы быть… Мы еще на шаг приблизились к войне, маленькая пепельная королева. И все благодаря тебе.

Пламя устремилось к Бананак, следуя за ней, опаляя перья.

— Ты дала мне надежду, поэтому я по-честному предупрежу тебя. Сейчас между нами равновесие. Следуй своей дорогой, и я буду в долгу перед тобой. Я скучала по моей вражде.

Бананак встала перед Эйслинн, и едкий смрад обгорелой плоти и перьев смешался с успокаивающим запахом горящего дерева. Это была тревожная смесь — почти такая же тревожная, как и хаос, который внезапно прокатился по Летнему Двору, когда иллюзия, навеянная фейри-войной, исчезла в дыму.

Все фейри Летнего Двора увидели Бананак, увидели, как Война стоит лицом к лицу с их королевой. Стража поспешила к Эйслинн. Летние девушки прижались друг к другу, а Эобил поманила их к фонтану.

Бананак хмыкнула, но Эйслинн даже не вздрогнула.

И не собиралась.

Война наклонилась к Эйслинн и прошептала у ее щеки:

— Сломать их? Оставить щепки от этих деревяшек? Пустить на растопку твоего жертвенного костра?

— Нет.

— Жаль, — вздохнула Бананак. — Ты сделала мне подарок: надвигается война… Нужно мясо, скоро будет кровавая баня… и все же…

Бананак двигалась так быстро, что превратилась в размытый силуэт из рук, ног и перьев. Она избивала охранников и орудовала ножом. Затем остановилась так же внезапно, как и набросилась на рябинников. Большинство стражей лежали на земле; некоторые были избиты, но еще держались на ногах. Один из них уже не шевелился.

Бананак поглядела на небо.

— Поздно, мне надо увидеть и других. Мой король ждет, что я вскоре вернусь.

С этим Война и ушла, оставив их в панике метаться по парку.

Кинан. Ниалл. Дония. Куда ушла Бананак? Война. Эйслинн не хотела войны. Сама мысль об этом ужасала ее. Слишком много напоминаний о смерти и о том, что мне придется потерять. Она думала о бабушке и Сете, о своих смертных друзьях. Бабушка была под постоянным присмотром; Сет тоже. Но она неизбежно потеряет их. Смертные умирают — но не сейчас, не так скоро. Она едва начала постигать красоту, которую могла предложить земля теперь, когда прошли долгие годы бесконечной зимы. Это был ее мир. Этот мир должен быть полон жизни и возможностей, даже если эти возможности иногда не вечны.