Читаем Хронография полностью

XXIV. Шум постепенно умолк, и мы смогли рассмотреть, что происходило внутри шатра (когда распахнулась дверь, мы не вошли сразу, а встали поодаль, ожидая специального приглашения). Нам предстала следующая картина. Сам царь сидел на двуглавом кресле[22], высоком и отделанном золотом, опирал ноги на скамейку, и роскошные одежды сверкали на нем. Он гордо поднял голову, выпятил грудь, багрянец битвы румянил его щеки, глаза были сосредоточены и неподвижны и свидетельствовали о напряженной работе мысли; потом он поднял взор и, как бы уйдя от пучины, причалил в спокойной гавани. Воины несколькими кругами опоясывали Исаака. Внутренний и самый малочисленный из них был составлен из первых людей, доблестных отпрысков знатнейших родов, осанкой не уступавших древним героям. Эти отборные воины служили живым примером всем, стоявшим за ними. Их опоясывал второй круг, оруженосцы первых, бойцы передовой линии (некоторые заполняли следующие отряды), также лучшие из начальников полуотрядов, они стояли на левом фланге[23]. Окаймляло их кольцо простых воинов и свободных[24]. А дальше уже располагались союзные силы, прибывшие к мятежникам из других земель, италийцы[25] и тавроскифы, сам вид и образ которых внушали ужас. Глаза тех и других ярко сверкали. Если первые подкрашивают глаза и выщипывают ресницы, то вторые сохраняют их естественный цвет. Если первые порывисты, быстры и неудержимы, то вторые бешены и свирепы. Первый натиск италийцев неотразим, но они быстро переполняются гневом; тавроскифы же нс столь горячи, но не жалеют своей крови и не обращают никакого внимания на раны. Они заполняли круг щита[26] и были вооружены длинными копьями и обоюдоострыми секирами; секиры они положили на плечи, а древки копий выставили в обе стороны и как бы образовали навес между рядами.

XXV. Так они стояли. Между тем царь рукой и легким кивком головы дал нам знак подойти к нему слева. Мы пробрались между первым и вторым кругом воинов и, приблизившись к Исааку, услышали от него вопрос, который он уже задавал нам накануне. Удовлетворенный ответом, он, возвысив голос, сказал: «Пусть один из вас, повернувшись и заняв место между ними (тут он указал на стоявших по обе стороны от него), вручит мне письмо от пославшего вас и сообщит то, что он велел передать на словах».

XXVI. Тут каждый из нас стал уступать слово товарищу, мы поспорили об этом немного, но в конце концов мои спутники заставили выступить меня, утверждая, что я способен в отличие от них философствовать и что мне пристала свободная речь, к тому же они обещали прийти мне на помощь, если моя речь собьется с правильного пути. И вот, уняв биение сердца, я вышел на середину и, собравшись с силами, передал письмо, а получив знак начать, принялся говорить. Если бы не шум, приводивший меня в замешательство, не раз заставлявший меня замолкать и не позволивший запомнить длинную речь, я, наверное, сумел бы воспроизвести свои слова, собрав и соединив между собой мысли, выраженные в периодах или продолженные нарастанием. Мои слушатели не заметили, что говорил я обычным языком и в то же время мудро и, подражая непритязательности Лисия[27], простую и безыскусную речь украшал изощренными мыслями. Постараюсь, однако, припомнить главное, что еще не истерлось из моей памяти.

XXVII. Прежде всего, я постарался как можно лучше произнести вступление, при этом говорил ясно и в то же время искусно. Ни в чем их не обвиняя, я начал с титула кесаря, общего славословия и перечислил прочие милости и высшие почести, которыми их удостоил император. Стоявшие около нас слушали молча и благосклонно отнеслись к моему вступлению, но задние ряды подняли крик, что они не желают видеть своего предводителя иначе, как в царском обличий. Вряд ли большинство их на самом деле этого хотело – так говорили они применительно к случаю и на лести, а видя, что какая-то часть воинов сохраняет молчание, понуждали их кричать вместе с собой. Чтобы не показалось, будто он думает иначе, те же слова произносил и царь.

XXVIII. Но я не позволил сбить себя с толку (ибо нашел основательные доводы, уже почувствовал силу, и не таков я, чтобы сробеть, если уж вступил в словопрения), прервал речь и молча стоял, ожидая, пока толпа успокоится. Когда же они, накричавшись, умолкли, я повторил свою речь, а потом спокойно обнажил перед ними самые действенные из моих доводов и при этом опять-таки ни словом их не попрекнул. Я вспомнил о лестнице и о восхождении, осудил, когда перемахивают через ступени, похвалил разумное продвижение к царской власти и сказал: «Таков порядок – сначала дело, потом созерцание, сначала человек дела, потом созерцательный[28], лучшие из царей восходили на трон из кесарского достоинства»[29].