Читаем Хронография полностью

XXII. «Очень легко и просто, – сказал Иоанн, – если бы брат наш не умер, ты бы отдал ему второе после царского достоинство кесаря[12], но поскольку его унесла смерть, возведи в этот сан сына нашей сестры Михаила[13], которому доверено начальствование над твоими телохранителями. Получит он только звонкий титул, служить тебе станет лучше прежнего, для тебя будет рабом и место займет самое низкое». Столь убедительными доводами он склонил брата, и они принялись думать, как осуществить это решение. И тут Иоанн предложил свой план, сказав: «Тебе известно, император, что царство принадлежит по наследству императрице, весь народ ей предан, ибо она – женщина, наследница престола и к тому же щедрыми дарами сумела привлечь к себе людские сердца; давай же сделаем ее матерью нашего племянника и, соединив их таким благородным образом, заставим царицу не только усыновить[14] его, но и возвести в чин и достоинство кесаря. Противиться она не станет, так как характер у нее податливый и возразить ей будет нечего».

XXIII. Самодержец одобрил такой план, они изложили его императрице, легко сумели ее убедить и тотчас обратили помыслы к осуществлению цели. Объявив о праздничной церемонии, они собрали во Влахернской церкви[15] всех сановников и, когда божий храм заполнился, вывели мать-императрицу вместе с приемным сыном и таким образом исполнили замысел. Она, стоя перед божественным алтарем, провозгласила его своим сыном, самодержец воздал ему почести, как сыну царицы, возвел в сан кесаря, а собравшиеся в церкви начали славословия, затем в честь кесаря было исполнено все, что принято говорить и совершать в таких случаях[16]. После этого собрание разошлось, а Иоанн, добившись цели и обеспечив власть за своим родом, не знал, как сдержать переполнявшую его радость.

XXIV. Но стало это событие началом больших бед, и то, что казалось залогом успеха, обернулось гибелью всего рода. Но об этом я расскажу позже. Между тем приближенные самодержца устроив все таким образом, поставили этого нового кесаря как бы у порога царства, надеясь, что он возьмет правление в свои руки немедленно, после того как властитель уже не сможет совладать с недугом. Все предусмотрев для себя заранее, они уже и не стремились больше продлить владычество императора. Что же до самодержца, то не знаю, то ли он сразу раскаялся в содеянном, то ли по каким-то причинам переменился к племяннику, но, во всяком случае, как с кесарем с ним не обращался, предпочтения никакого не оказывал, не воздавал даже положенных почестей и только что не лишал его титула[17].

XXV. Я видел, как он стоял вдалеке, среди придворных сановников, в надежде, что о нем шепнут доброе слово императору, за императорским же столом он сидел, только когда занимал место кесаря на общих трапезах, а если ему и ставился шатер, имевший вид кесарского и окруженный стражей, то делалось это в каком-нибудь укромном месте, самому же шатру придавалось сходство с палаткой братьев самодержца. А те, опасаясь за жизнь брата, возложили все надежды на племянника, лелеяли, ублажали его, оказывали ему царские почести и делали все, что могло устроить и обеспечить его будущее. По этой причине они и не определили местом его жительства Константинополь, а поселили где-то за городом, причем придумали это якобы для того, чтобы оказать великую честь, но на самом деле это была почетная ссылка – ведь он не мог являться во дворец и покидать его по своей воле, но делал это только по приказу и даже во сне не смел мечтать о милостях дяди.

XXVI. Этот человек – расскажу также и о нем – по отцовской линии принадлежал к роду совершенно незначительному и незаметному: его отец происходил из самой захудалой деревни в какой-то глуши, не сеял и ничего не выращивал, ибо не было у него и кусочка земли, не ходил за стадами, не пас овец, не разводил животных и не имел, видно, никаких средств к жизни. Море же ему понадобилось не для того, чтобы заняться торговлей или мореплаванием, и не для того, чтобы за плату указывать путь отплывающим и приплывающим судам, тем не менее, покинув твердь и придя к морю, он сделался человеком, в корабельном деле очень значительным: леса не рубил, корабельных бревен не обтесывал, не прилаживал и не сколачивал, но после того, как это делали другие, тщательно обмазывал судно смолой, и ни один корабль не спущен был на воду, пока он не подал к тому знак своим искусством.

XXVII. Видел его и я, но в другом положении, уже баловнем судьбы. Театральное убранство, конь, платье и все прочее нисколько ему не шло и не соответствовало. Как вообразивший себя Гераклом пигмей ни старается уподобиться герою, как ни заворачивается в львиную шкуру и ни пыхтит над палицей, все равно его легко можно распознать по виду. Так и все потуги этого человека только приводили к противоположному результату[18].