Читаем Хроники. Том первый полностью

Песня — как мечта, и ты пытаешься ее осуществить. Как чужие страны, в которые надо въехать. Написать песню можно где угодно — в железнодорожном купе, на яхте, в седле; помогает, если движешься. Иногда люди с величайшим талантом к сочинению песен никогда ничего не пишут, потому что не двигаются. Ни в одной из тех песен я не двигался — снаружи, по крайней мере. И все же записал их так, будто был в движении. Иногда на песню может повлиять то, что видишь и слышишь снаружи. «Политический мир» могли вызвать к жизни текущие события. Шла ожесточенная президентская гонка, о ней не захочешь — услышишь. Но политикой как формой искусства я не интересовался, стало быть, наверное, в песне все не только поэтому. Она шире. Политический мир в этой песне — скорее преисподняя. А не тот мир, где люди живут, трудятся и умирают как люди. В этой песней, казалось мне, я совершил какой-то прорыв. Словно очухиваешься после тяжелого наркотического забытья, кто-то ударяет в маленький серебряный гонг, и ты приходишь в себя. Там было примерно вдвое больше куплетов, чем впоследствии записали; скажем такие:

Из дальнего угла кухни серебряный лучик луны прорывался сквозь стекло и освещал стол. Казалось, песня ударилась в стену, я перестал писать и откинулся на спинку стула; мне хотелось зажечь хорошую сигару и залезть в теплую ванну. Первая песня, которую я сочинил после долгого перерыва, а вид у нее такой, будто ее нацарапали когтями. Я знал, что если когда-нибудь еще стану записываться, она мне пригодится. Я сознавал, что меня самого нет в песне, но это ничего; мне и не хотелось в ней быть. Я положил слова в стол — сыграть их я бы все равно не смог — и вынырнул из транса.

По дороге мимо гаража пророкотал мотоцикл, и я открыл окно чуточку пошире — мимоходом пахнуло цветами граната. Взглядом я охватил весь первобытный пейзаж. Давненько не писал я песен сразу от начала до конца. «Политический мир» напомнил мне другую песню, сочиненную на пару лет раньше: «Аккуратно стриженный парнишка»[98]. В той песне меня тоже не было.

В конце недели мы поехали смотреть «Долгий день уходит в полночь» Юджина О'Нила. Выдержать пьесу было трудно — семейная жизнь в худшем виде, себялюбивые морфинисты. Я был рад, когда она закончилась. Этих людей жаль, но ни один меня не тронул. После спектакля мы заехали в «Харвеллз», местный блюзовый клуб на 4-й улице, послушать Гитар Шорти и Дж. Дж. Бэдбоя Джоунза. Шорти видеть — это всегда нечто. Он играет на гитаре чем угодно, только не руками. Вот бы мне так. Звук у Шорти — как у Гитар Слима, но гимнастика у него такая дикая, что Слиму за ним не угнаться. Когда мы шли обратно к машине по 4-й улице, пара копов гнала с тротуара бездомного, сидевшего на бордюре, закрыв голову руками. У ног парня лежал крохотный спаниель и черными глазами-бусинками следил за нервными движениями хозяина. Что-то незаметно, чтобы офицеры сильно гордились тем, что им надлежало делать.

Тогда же поздним вечером в доме я начал писать песню «Какой во мне толк?»[99] — и написал ее в маленькой художественной студии у нас на участке. Это не просто художественная студия. Там есть сварочное оборудование, в этом сарае я варил из металлолома причудливые железные ворота. Пол по большей части цементный, а один кусок покрыт линолеумом. Там стоит стол, окно с опущенными жалюзи выходит на овраг. Вся песня пришла ко мне целиком; даже не знаю, откуда она взялась. Может, тот бездомный парень, собака, полицейские, унылая пьеса, может, даже финты Гитар Шорти — кто знает? Иногда в жизни видишь такое, от чего у тебя гниет сердце, выворачивает кишки, тебя тошнит и ты пытаешься поймать это, не вдаваясь в частности. К ней тоже есть лишние куплеты. Вот один:

Эту песню я положил в тот же ящик, что и «Политический мир» — интересно, им будет что сказать друг другу? К обеим мелодий не было. Я лег спать.