Читаем Хроники. Том 1 полностью

Кёрнер сказал, что мне нужно познакомиться с этим парнем, Гарри Уэббером, и, собственно, свел нас. Уэббер преподавал английскую литературу, носил твидовый костюм — этакий старомодный интеллектуал. А песен он знал множество, в основном — бродяжьих баллад, тех, что покруче и пожестче. Я выучил одну под названием «Старик Седая Борода» — о юной девушке, чья мать велит ей пойти поцеловать человека, назначенного ей в мужья, а дочь отвечает матери, пусть сама идет и целует… старая седая борода теперь сбрита начисто. Песня поется от первого, второго и третьего лица. Я сразу же полюбил все эти баллады. Романтичны они были дальше некуда, и гораздо выше всех популярных любовных песен, что я слышал. Никакого словарного запаса не хватит, притом что и словарь учить не надо. В смысле стихов они работали на каком-то сверхъестественном уровне, и в них был свой, особенный смысл. В них не нужно было ничего вычислять. И еще одну я часто пел, под названием «Когда мужик влюблен» — там влюбленный мальчик не чувствует холода, он идет по морозу и снегу на встречу с девушкой, забирает ее и ведет в какое-то безмолвное место. Я будто становился каким-то персонажем из этих песен и даже думал, как они. «Эсквайр Роджер» — еще одна песня, которую я выучил у Уэббера, о деньгах и красоте, что щекочет фантазию и ослепляет взор.

Я мог барабанить все эти песни без всяких комментариев, точно все мудрые и поэтичные слова в них были моими и только моими. У песен были очень красивые мелодии, и в них толпились жизненные типы, вроде цирюльников и слуг, любовниц и солдат, моряков, батраков и фабричных девчонок, ходили туда-сюда, а когда они в песнях говорили, то будто обращались к тебе лично. Но не только, не только… масса всего. При всем при том я увлекся сельским блюзом — в нем тоже была часть меня. Он был связан с ранним рок-н-роллом, и мне он нравился, потому что был старше Мадци Уотерса и Хаулин Вулфа. Трасса 61, основной тракт деревенского блюза, начинается примерно там, где родился я, — в Дулуте, если точнее. У меня всегда было такое чувство, будто я на ней начал, всегда по ней двигался и с нее мог отправиться куда угодно, даже в самое сердце Дельты. Та же дорога, с теми же контроверзами, теми же захолустными городками, где живет одна лошадь, теми же духовными предками. Миссисипи, кровеносная артерия блюза, тоже начинается из моего медвежьего угла. Я от нее, в общем-то, никогда и не отходил. Это мое место во вселенной, я всегда чувствовал, что оно у меня в крови.

Фольклорные певцы тоже проезжали через Города- Близнецы, и у них тоже можно было учиться песням: старомодные исполнители, вроде Джо Хикерсона, Роджера Абрамса, Эллен Стекерт или Рольфа Кана. Подлинные народные записи были редки, как зубы у кур. Чтобы их раздобыть, требовалось знать нужных людей. Пластинки водились у Кернера и некоторых других, но группа эта была маленькая. В магазины их толком не завозили, поскольку на такое почти не было спроса. Исполнители вроде Кёрнера и меня мчались куда угодно, лишь бы послушать пластинку, которую, как мы думали, раньше не слышали. Однажды ездили даже к кому-то домой в Сент-Пол — у человека якобы имелась пластинка на 78 оборотов, где Блайнд Энди Дженкинс пел «Смерть Флойда Коллинза». Человека не оказалось дома, и пластинку мы так и не услышали. Но Тома Дарби и Джимми Тарлтона послушать удалось — дома у чьего-то отца, который ею дорожил. Я всегда считал, что «а-уоп-боп-а-лу-лоп а-лоп-бам-бу» — это предел всему, пока не послушал, как Дарби и Тарлтон поют «Во Флориде на грузовой «свинье»». Дарби и Тарлтон тоже были не от мира сего.

Мы с Кёрнером много играли и пели вместе. Как дуэт, но своими делами занимались порознь. Я играл и по утрам, и днями, и ночами. Больше я ничем не занимался, иногда и засыпал с гитарой в руках. Так я прожил все лето. Осенью я сидел у обеденной стойки в аптеке Грэя. Та располагалась в самом сердце Дряньгорода. Я въехал в комнатку прямо над ней. В школах начались занятия, университетская жизнь возобновилась. Мой двоюродный брат Чаки и его дружки выехали из земляческой общаги, и вскоре появились члены землячества — или будущие члены. Меня спросили, кто я такой и что я тут делаю. Ничего, я тут ничего не делаю… я тут сплю. Разумеется, я знал, что меня ждет, поэтому быстро собрал манатки и слинял. Комната над аптекой Грэя стоила тридцать баксов в месяц. Нормально, и к тому же я легко мог ее себе позволить.