Читаем Хроники Птицелова полностью

Мне во всех красках вспомнилась грустная история фронтовика. Я подумала: точно, бабушка ведь необразованная беднота, так он сказал. Ну ее, значит, ничего не случится, и не буду я здесь стоять – все равно ноги так долго не выдержат. Слезу, убегу и спрячусь у фронтовика, попрошу его позвонить маме и забрать меня, потому что не могу больше жить с бабушкой. Какое отвращение вызывало теперь обилие фигурок и сломанные часы!

Я собиралась сначала сесть, а потом спрыгнуть с табурета. Но ноги не гнулись от усталости. Я понимала, что приземление будет жестким, но другого выхода не было, и я прыгнула.

Как описать шок, нечеловеческую панику и боль? Показалось, что меня больно ударили в шею. Плечо стукнулось о табурет, и он упал на пол. Ноги бестолково закачались в воздухе, не доставая до пола. Шею сдавливало все сильнее, жесткий узел там, где платок соединялся с веревкой, привязанной к крюку в стене, царапал ухо. Я сучила руками и ногами, но конечности почти сразу налились свинцом и отказались двигаться по моей воле. Голову словно наполнили водой, и через ее толщу до меня доносилось собственное хрипение.

Между этим моментом и тем, когда я очнулась, мне вспоминается обрывок бреда: тело содрогается, по нему разливается что-то горячее. Будто из меня вынули все эти неудобные и бесполезные кости и влили в кожу раскаленную лаву. Дрожь напоминала болезненную, и так, дрожа и ощущая волны лавы и в голове тоже, я раскачивалась туда-сюда, туда-сюда… Глаза видели каких-то заморских птиц, и каждая птица несла в клюве маленькую фарфоровую фигурку птицы, которая несла в клюве еще меньшую фигурку, и так далее вплоть до бесконечности. Все они направлялись из Африки в дом фронтовика, чтобы вернуть ему наследие предков.

Очнулась я в очень белой комнате, рядом была незнакомая мне женщина, которая сказала, что к бабушке я больше не поеду и к маме пока что тоже. Я очень обрадовалась первому, второе восприняла почему-то равнодушно, мне слишком хотелось спать, чтобы грустить и задаваться вопросами.

Из больницы меня вскоре выписали. Но вместо того чтобы поехать домой, я снова отправилась в деревню, только не в бабушкину, а в другую. Там был маленький белый домик, в котором я жила с тетей Галей и еще двумя девочками. Их тоже привезли сюда из больницы. Целый год мы провели там – осень, зиму, весну и почти целое лето. Не то чтобы мы крепко подружились, но мы неплохо проводили время и нам было приятно вместе играть. Кормили нас очень вкусно, через день были конфеты, а чай разрешали пить хоть с пятью ложками сахара.

Единственным минусом оказались постоянные визиты Ольги Валерьевны. Поначалу мы принимали их с хихиканьем, потому что, во‐первых, эта особа была полной противоположностью нашей нянечки. Тетя Галя – пышная и большая, но очень подвижная, всегда за каким-нибудь делом, и ее гладкое добродушное лицо светилось улыбкой, а Ольга Валерьевна – худая, с преждевременно, как я сейчас понимаю, состарившимся грустным лицом, покрытым грубыми морщинами, медлительная и двигающаяся так, словно каждое лишнее или быстрое движение могло ее убить.

Во-вторых, смеялись мы потому, что Ольга Валерьевна постоянно задавала глупые вопросы. Глупее их никто на целом свете не мог придумать, были уверены мы. Какое сейчас время года? Вы хорошо спите? Вы говорите не вслух? Вопросы были смешными: то слишком очевидными, то слишком странными и непонятными. Сначала их задавали всем троим, потом Ольга Валерьевна беседовала с каждой по отдельности.

Но затем ситуация немного изменилась. Две другие девочки продолжали хихикать и делиться примерами особенно глупых вопросов, которые им задавали, а мне визиты Ольги Валерьевны стали в тягость. Причина была проста – ей не угодили мои рисунки. Снова, снова мои рисунки кому-то не угодили…

Большим плюсом переезда в эту деревню стало то, что я могла рисовать сколько душе угодно, и тетя Галя удивлялась каждому моему творению, хвалила его, вешала на холодильник в кухне, так что скоро вся дверца оказалась оклеена моими каракулями. Но как-то раз я принесла новый рисунок. Тетя Галя хлопнула в ладоши, сказала, что это прекрасно, что это лучшая моя работа (так и сказала – «работа», так по-взрослому, так уважительно!), и прикрепила листок на холодильник. Тут я и заметила, что для него чудесным образом освободилось место, да и вообще на дверце появилось немало пробелов.