Читаем Хроники Птицелова полностью

Как и в том леске, здесь было много могил, старых, совсем заброшенных. Наверное, лес вырос уже потом, когда этот участок кладбища пришел в запустение. В сумраке я спотыкалась о покосившиеся плиты, почти полностью скрытые под землей и заросшие мхом.

И вдруг услышала твой голос.

Слезы сразу исчезли, сердцебиение успокоилось. Как завороженная, я пошла вперед, уже не обращая внимания ни на темноту, ни на надгробия – ноги сами переступали через них, хотя глаза решительно ничего не видели. Еще не слыша толком, что ты говоришь, я оказалась очарована твоим голосом. Твердый и уверенный, он разносился над глухотой кладбища чарующей звонкостью…

– Il est minuit; on ne voit plus un seul omnibus de la Bastille à la Madeleine. Je me trompe; en voilà un qui apparaît subitement, comme s’il sortait de dessous terre. Les quelques passants attardés le regardent attentivement; car, il paraît ne ressembler à aucun autre!..[5]

За деревьями показался просвет, в наступающей тьме уже почти незаметный. Я пошла на него – и на твой голос. Не понимая почти ни слова, я была очарована тем, что ты декламировал; незнакомые слова погружали меня в недра прекрасной, жестокой и печальной истории…

– L’omnibus, pressé d’arriver à la dernière station, dévore l’espace, et fait craquer le pavé… Il s’enfuit!..[6]

Я осторожно выглянула из-за деревьев. Ряд высоких надгробий мешал мне видеть как следует, но я все-таки разглядела тебя. В этой части кладбища были просторные тропы, сходящиеся в совершенно пустом центре, у которого раскинулся громадный гранитный памятник. Он представлял собой ровные плиты, выложенные таким образом, что широкие ступени вместо того, чтобы вести к могильной плите, поднимались к трону, суровому в своей простоте: ровно положенная плита – седалище; две, поставленные поперек, – ручки; еще одна позади, очень высокая – спинка, увенчанная латунным барельефом с надписью. На этом холодном гранитном кресле в задумчивой позе раскинулся старик в длинном одеянии, он походил на какого-нибудь древнегреческого мудреца. Каким величественным казался этот памятник, затерявшийся в самых недрах кладбища!..

Ты был рядом со ступенями. Усилившийся ветер трепал твои волосы и развевал шарф, одна рука утонула в кармане пальто, другая сжимала раскрытую книгу, плотно прикрепившую к себе твой взор. Ты стоял очень прямо и читал громко и с чувством, словно тебя окружали невидимые слушатели, которые с трепетом ловили каждое твое слово. Немудрено: чтобы послушать такое чтение, можно и выглянуть из уютного склепа, показаться из всеми забытой могилы. Слова превращались в заклинания и заставляли пожирать тебя восторженным взглядом, пропитываться каждой строкой и в нетерпении ждать продолжения, а ведь я ничего не понимала!.. Что же чувствовал тот, кто понимал?

Я медленно опустилась на землю и села, втиснувшись между старым надгробием и горкой мха, и прислонилась к стволу дерева. Мне не хотелось прерывать твоего чтения, хотелось слушать. И не только мне. Минут через пять я увидела, как заколыхался ближайший куст, и из него показалась мордочка кролика. Зверек с любопытством шевелил ушами и не боялся быть обнаруженным. Я подумала, что он слишком мал и неосторожен, совсем неопытен, но еще через какое-то время заметила у могил кошку. Она как будто не подозревала ни обо мне, ни о кролике, и вообще ни о ком на свете, просто сидела и неотрывно смотрела в твою сторону. Как и дрозд, бесстрашно приземлившийся на одну из мраморных плит.

Стало смешно: я словно была главной героиней мультфильма о Белоснежке или Золушке – сижу, окруженная зверятами и птичками, и все мы вместе вполне дружно наблюдаем за тобой, потерянные в читаемой истории. Даже эта мысль проплыла как-то отдельно от меня, рядом, и наблюдательность тоже была словно не моя; вся я оказалась пленена словами, разносившимися по кладбищу.

– Il s’enfuit!.. Il s’enfuit!.. Mais, une masse informe le poursuit avec acharnement, sur ses traces, au milieu de la poussière…[7]

Я подтянула к себе колени, положила на них голову и прикрыла глаза. Все во мне обрело совершенный мир, страх полностью исчез, восторг тобой тоже притупился и уступил место долгому плаванию, в которое отправилось мое сознание, ведомое твоим голосом. Мне виделась карета, мчащаяся по мостовой, и крик отчаяния, вздымаемый к темному городскому небу прошедших времен.

Уже сквозь подступающую дымку я отметила, что ты на минуту остановился и сказал кому-то:

– Нет, сегодня я читаю по-французски. Завтра. Эту же книгу? Хорошо. Il s’enfuit!..