Читаем Хранитель Реки полностью

Как уже говорилось, писал и рисовал Оглоблин сотнями различных методов. Например, он довольно часто использовал прием, известный с конца девятнадцатого столетия как дивизионизм, то есть построение общего изображения из раздельных точек. Но, как и во всем, что делал Вадик, начало процесса можно было отследить – он восходил к творчеству Сёра (пуантилизм – письмо точками), его последователей Синьяка, «соблазненного» ими двумя старого импрессиониста Писарро и других. Однако его, процесса, нынешнее состояние было делом рук и вдохновения уже самого Оглоблина.

Точки, составляющие изображение, более не создавались чистыми цветами (их «смешивание» в подобной технике родоначальниками метода предполагалось не на палитре, а в мозгу зрителя). Да и точек самих на оглоблинских полотнах не было, а было то, что сам Вадик ласково именовал «червячками»: маленькие загнутые мазки испещряли лист, создавая, с одной стороны, торжественно-статичную, прямо-таки древнеегипетскую фактуру изображения, а с другой – придавая ему некую внутреннюю вибрацию.

Так вот, несмотря на применение огромного количества различных техник и профессиональных находок, Ефим буквально через час уже мог угадать руку Оглоблина почти в любой из них. И это тоже было здорово, свидетельствуя о том, что стиль-то собственный художник все-таки нашел, пусть даже и такой многоликий.

Некоторые работы притягивали настолько, что Береславский время от времени против воли бросал на них взгляд.

Одна из них – портрет очень взрослого, кряжистого бородатого мужика, выполненный в холодных синеватых тонах обычным, «гладким» письмом. Разумеется, как и все у Оглоблина, – условно обычным: фигура и лицо мужика были сознательно искажены. Сознательно – потому что, если б Вадик захотел, он смог бы изобразить что угодно фотографически достоверно (Ефим не забыл, как выглядело его «шишкинское» полотно). Одет изображенный мужчина был во что-то наподобие бушлата, а в правой руке держал старинный фонарь.

– Это Бакенщик, – объяснил Оглоблин.

Странно, но Ефим Аркадьевич сразу так и подумал – это бакенщик, хотя никаких атрибутов профессии – лодка, река, бакены – на картине заявлено не было. Но взгляд Береславского задержался на этой работе вовсе не из-за этого. И даже не из-за оригинально прописанных, очень фактурных, лица и фигуры.

Профессора поразило другое. Воздух, точнее, пространство, вокруг бакенщика как будто завихрился, собрался в непонятную, мощную, насыщенную энергией структуру – словно он весь космос скрутил вокруг своего тела.

– Почему бакенщик? – спросил Ефим, понимая, что неудачно выразил суть своего вопроса.

– Потому что он такой, – не вполне понятно ответил художник. – Да вы его сами завтра-послезавтра увидите. Когда он с женой из Петрозаводска вернется.

– Это что, реальный персонаж? – удивился Береславский.

– Ну, это не вполне реализм, – усомнился автор картины. – Но вообще-то, похож. А вот Надюха на него совсем непохожа. Ни на него, ни на Галину, жену.

– Так девочка – не ваша с Леной дочка?

– Нет. Мы своих пока не завели. Хотя очень хочется, – вдруг сознался Оглоблин. – Это дочка наших хозяев. Он в гидрографической службе работает, на озере. Но все зовут его Бакенщиком. Да он и сам себя так зовет. Скоро приедет – познакомитесь.

– Приятный мужик? – поинтересовался Ефим.

– Приятный ли? – улыбнулся Вадим. – Вот уж слово, неприменимое к Бакенщику. Скорее надежный. Мощный. Или даже космический.

– Что же в нем такого космического? – Береславского почему-то задела насмешка над его определением.

– Потому что он – весь такой, – и Оглоблин перстом ткнул в сторону уже описанного портрета.

– Понятно, – вынужден был согласиться рекламный профессор, хотя из объяснений ничего понятно ему не стало.

Ну да ладно, все само собой объяснится.

А тем временем в горницу снова вышла веселая девчонка, дочка хозяев. Она со всеми позавтракала, однако потом, как и Ефим Аркадьевич, предпочла слегка вздремнуть. А сейчас, как выяснилось, снова была готова позавтракать.

Ленка положила ей на тарелку изрядную порцию чудесного свежайшего творога, обильно полила его сметаной (скорее даже не полила, а обложила, настолько густой была ее консистенция) и сверху, опять же не жалея, посыпала сахарным песком.

Дитя достаточно быстро умяло этот нехилый завтрак и скромно не стало отказываться от добавки. Ефима даже удивило, что при таком аппетите девчонка была вполне худая, хотя и даже на взгляд крепенькая. Короче, радость родителей.

Впрочем, позже его удивление быстро исчезло, когда он понаблюдал за девочкой: она ни секунды не стояла на месте, носясь по огромной избе, как метеор. Огненный хвост ей вполне заменяли довольно длинные, с рыжинкой, волосы.

– Надюшка, а как тебе работы Вадима? – поинтересовался рекламист. Спросил не из праздного любопытства и не для того, чтобы как-то развлечь дитя. Просто его в оценке творчества всегда интересовало, что скажут дети: их обостренное и не отягощенное знаниями восприятие было очень чувствительно к фальши и любой искусственности, надуманности.