На следующее утро я начал искать работу. В тот день ничего не выгорело, и следующий был таким же бесплодным. Сообразив, что газетные объявления мне не помогут, я решил отправиться в свой университет и попытать счастья в студенческом бюро по трудоустройству. Как выпускник я имел право на такую услугу, к тому же бюро привлекло меня тем, что за нее не надо было платить. Через десять минут я заметил ответ на свой запрос — он был отпечатан на библиотечной карточке и прикреплен в нижнем углу доски объявлений. Написано там было следующее: «Пожилой джентльмен-инвалид ищет молодого человека на роль компаньона. Обязанности: ежедневные прогулки и несложная секретарская работа. Пятьдесят долларов в неделю плюс проживание и пансион». Последнее меня сразу привлекло. Я смогу не только самостоятельно зарабатывать, но и уйду, наконец, из квартиры Циммера. Больше того, я переберусь на угол Уэст-энд Авеню и 84-й улицы, то есть буду гораздо ближе к Китти. Получалось просто превосходно, пускай сама по себе работа не ахти что, о ней длинных писем домой не напишешь. Тем более удачно, потому что дома у меня не было.

Я сразу же договорился о собеседовании со своим «работодателем», боясь, как бы у меня не перехватили вакансию. Через два часа я уже сидел в гостиной пожилого джентльмена, а в восемь вечера того же дня он позвонил мне и сказал, что согласен. При этом он старался показать, что ему нелегко было принять решение, поскольку он выбирал из многих других достойных кандидатов. Полагаю, что если бы я знал тогда, что он лжет, это вряд ли бы что-либо изменило, но, возможно, я лучше бы представлял себе, на что иду. На самом деле других кандидатов не существовало. Я единственный заинтересовался такой работой.

4

Когда я впервые взглянул на Томаса Эффинга, он показался мне невероятно тщедушным существом — кожа да кости и немощная плоть. Он сидел в инвалидном кресле, укутанный одеялами, и весь как-то клонился на сторону словно крохотная подстреленная птаха. Ему было восемьдесят шесть, но выглядел он старше, лет на сто или даже больше, если такое возможно, в общем, на запредельный возраст. Подобно сфинксу, он был олицетворением отстраненности, отгороженности от мира. Шишковатые с желтыми пигментными пятнами руки крепко впивались в подлокотники кресла, лишь изредка перемещаясь и немного вздрагивая. И в этом движении был единственный признак сознательной жизни. Эффингу нельзя было даже посмотреть в глаза, потому что он был слеп — или притворялся, что слеп, — во всяком случае, в тот день, когда я пришел на собеседование, мягкая черная повязка наподобие очков скрывала его глаза. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что не случайно эта встреча произошла именно первого ноября. Первого ноября, в День поминовения, когда чтят память безвестных святых и мучеников.

Дверь мне открыла женщина, полная, приземистая, неопределенного среднего возраста, в просторном домашнем платье в розовый и зеленый цветочек. Убедившись, что я тот самый мистер Фогг, который приглашен на собеседование в час дня, она протянула мне руку и представилась: Рита Юм, сиделка и экономка мистера Эффинга, работает у него уже девять лет. Говоря все это, она внимательно рассматривала меня, ну просто изучала с нескрываемым любопытством, как женщина, впервые увидевшая своего возможного мужа по переписке. Тем не менее в ее взгляде было что-то такое открытое и дружелюбное, что я даже не обиделся. Трудно было не поддаться обаянию этой женщины с широким, пухлым, но приятным лицом, мощными плечами и огромными грудями, такими огромными, что казалось, они вылеплены из гипса. Широко переваливаясь с ноги на ногу, она понесла груз своего тела, сопровождая свое шествие по коридору в гостиную шумным свистящим дыханием.

Квартира Эффинга была огромной, как и большинство других на Уэст-Сайд, с длинными коридорами, раздвижными дубовыми перегородками и богатой лепниной на стенах. Во всем чувствовалась избыточность викторианского стиля, и я с трудом осваивался в скоплении множества предметов вокруг себя: книги, картины, журнальные столики, мозаика ковров, дикая смесь мебели темного дерева. Не доходя до гостиной, миссис Юм тронула меня за плечо и прошептала прямо в ухо: «Не смущайтесь, если он вдруг станет вести себя немножко странно. С ним такое нередко случается, но это ничего. Ему тяжело пришлось последние три недели. Тот, кто ухаживал за ним целых тридцать лет, умер недавно, в сентябре, и ему нелегко с этим свыкнуться». Я понял, что эта женщина — мой союзник, и это немного укрепило мой дух в ожидании возможных странностей.