— О чем вы говорите… — невежливо прервал я Первого. — О каких принципиальных вопросах, когда невиновный осужден на смерть!

Но Митрохин словно не услышал меня:

— Сразу же пошли десятки, сотни писем! Тысячи подписи со всего Союза. "Смерть! Никакой пощады убийце!" Я лично выступил в республиканской газете… И теперь как? Что мы им скажем? "Ошиблись. Извините!" Так? — Что об этом говорить зря… — Я снова прервал его.

Митрохин снова взглянул на меня. — Ты в курсе? — О чем вы?

Теперь уже не только Митрохин, но и Довиденко, и Эминов смотрели на меня волчьими, настороженными глазами.

Я все прочитал в их глазах.

Умара Кулиева не было больше в живых. Живой он был им опасен, и приговор спешно приведен в исполнение.

Я не рванул рубаху на груди, не взвыл глубоко, по-собачьи, от невыразимого отчаяния и безнадежной боли. Я поднялся, налил из графина воды.

— А мои телеграммы в Москву? В Президиум Верховного Совета? Генеральному прокурору?

— Видишь ли… — объяснил Митрохин. — Довиденко попридержал их. Ему показалось, что он обязан посоветоваться со мной.

— Когда его расстреляли? — спросил я.

— Сегодня. Рано утром.

Довиденко задержал телеграммы. Эминов, член коллегии республиканского МВД, ускорил приведение приговора в исполнение.

Они все еще следили за мной. Настороженно и в то же время уже успокаиваясь.

Поезд ушел. Ничего нельзя было больше сделать. Я поднял стакан и долгим неудержимым швырком выплеснул содержимое в их перекосившиеся лица. У меня было чувство, словно я окропил их кровью невинно казненного. Никто не сказал мне ни слова. Я поставил стакан и пошел к дверям.

ЭПИЛОГ

Последним в ряду смертоносных событий этих недель была гибель молодого следователя Алиханова, который вел дело Умара Кулиева.

В машине у него отказали Тормоза, она сбила легкое ограждение на причале, недалеко от кафе "Сахиль", и сверзилась в море.

Эдик Агаев на следствии и в суде все отрицал и получил шесть лет. Шефу лодок определили пятнадцать. Цаххана Алиева так и не нашли.

Бала был осужден на восемь лет. Многократные обращения в надзорные инстанции его родителей и мои пока ни к чему не привели.

Незадолго до отъезда между роддомом и домом для престарелых я случайно встретил вдову Умара Кулиева. Мы остановились в растерянности, но, когда я хотел что-то сказать, она вдруг бросилась от меня, словно от зачумленного.

Я сдал дела. Мое новое место службы на этот раз оказалось не близким Камчатка. Директор саженого комбината оказался провидцем.

Впрочем, и теперь нашлись люди, которые попытались снова убедить меня в том. что это — синекура.

Анна ни разу не сделала попытки со мной связаться. Из записки, брошенной в мой почтовый ящик, я узнал, что фотографии, сделанные ночью, когда мы с Анной выходили из кафе "Сахиль", неизвестный доброжелатель послал моей жене, "действуя во имя спасения оскверненного семейного очага".

Лена не уведомила меня об этом.

Я не заехал домой — у меня не хватило мужества. Прямо с парома, которым, конечно же, оказалась "Советская Нахичевань", я перебрался в аэропорт, улетел в Москву, а оттуда в Петропавловск-Камчатский.

— Там есть несколько браконьерских дел… — предупредил один из заместителей Генерального прокурора, напутствовавший меня перед отъездом. Но не знаю, захотите ли вы повторить все с самого начала…

Во время двенадцатичасового перелета я перелистал нашу с женой научную студенческую работу — "Поведение браконьера в конфликтной ситуации". Мы ни разу не упомянули в ней о прошлом опыте как факторе, влияющем на поведение инспектора.

Но, может, мы и были правы.

Незадолго до отъезда я обнаружил у себя под кроватью убитую стальным капканом огромную серую крысу.

Осторожно, то и дело оглядываясь, чтобы предупредить внезапное нападение со стороны другого страшилища, я опустился на корточки.

Предыдущий печальный опыт никого и ничему не учит, даже таких биологически совершенных, как крысы. Крыса была без хвоста.