Так вот, 2,11 есть отношение моего роста к длине — предвижу разочарование непосвященных — к длине моей ноги. Напрасное разочарование! Приведенное число более чем показательно. Объясню. Мой скелет, когда я был подростком, интенсивно увеличивался в размерах, причем поэтапно: сначала росли конечности, в частности ноги, при относительной безмятежности еще не сформировавшегося туловища, потом наоборот — росло мое туловище, торс, тогда как ноги уже выросли до почти окончательных размеров. Справедливости ради надо отметить, что и у других людей картина роста скелета абсолютно идентична моей: сначала — ноги, потом — торс, это вообще по большому счету закон природы. Но что характерно: окостенение, популярно говоря, хрящей, или еще проще — рост кости человека, целиком определяется не чем иным, как численностью и активностью, не буду объяснять, что это такое, половых гормонов. Их ответственность за состояние мужающего организма на этом драматическом этапе человеческой жизни возрастает до необычайности. Как они тогда потрудились, половые гормоны, — в избытке ли или же в дефиците, — взрослый человек способен установить для себя сам: достаточно поделить свой тотальный рост на длину ноги, полученный результат окажется числовым выражением некоторого начального условия, с которым индивид вступил когда-то в мир страстей, или, если сказать еще образнее, путевкой в жизнь, полную секса, а в моем случае (2,11) даже слишком оказался льготной путевкой.

Нельзя не выразиться о субъективном факторе.

Женщина по известному и сильно заезженному, но в целом правильному определению любит ушами. А я люблю говорить. Люблю и умею.

Но от иных краснобаев меня выгодно отличает обезоруживающая любую женщину обстоятельность.

Не понимаю скромников, которые скрывают свой интеллект. Я не из их числа.

Политология, сексопатология и общая сексология, курортология, психология, фразеология, юриспруденция, литература, классический балет — вот сильно урезанный список моих увлечений.

Интеллект и либидо — это гремучая смесь.

Глава пятнадцатая

Чужими глазами. — Мужчина и женщина. — Морская собачка. — Что ждет впереди

Некий старый рыбак сидел на пристани с девятилетним внуком. Оба только что забросили удочки, предварительно нацепив каждый на свой крючок по упитанному червяку. Старый теперь смотрел на поплавок, весело ли он колыхается на морской поверхности, а малый — невольно подражал старому.

Жизнь рыбаря приближалась к закату, но свежее майское утро бодрило, и он улыбался в усы сам себе, забыв о болезнях.

Мужчина и женщина появились на пристани. «Приезжие», — мог бы подумать старик, а скорее всего, так и подумал. Не мог не подумать.

Мужчина был невысокого роста, крепко сбитый, спортивного вида. Старый рыбарь глядел на него с уважением. Хватало беглого взгляда, чтобы по чертам лица пришельца понять, этот человек никогда не свернет с намеченного пути, он из тех, кто всегда достигает однажды поставленной цели.

Женщина рядом с ним чувствовала себя защищенной.

Она была обаятельной, немножечко нервной, шла босиком.

Старику показалось, что немного продолговатое лицо женщины светилось радостью, но потаенной, тихой, неочевидной для постороннего. Так бывает у людей, у которых сброшен с души увесистый камень, но еще продолжает их мучить тяжелая ноша ущербной памяти. «Она хочет что-то забыть, — подумал невольно старик, — в жизни ее произошел перелом. Ей надо осмыслить то, что случилось, понять. Да, да, с ней что-то случилось, притом этой ночью!»

Опыт жизни научил старика быть проницательным.

Женщина (и это тоже заметил старый рыбак) была благодарна за что-то мужчине, только умело скрывала свою благодарность. С виду она могла показаться, напротив, рассеянной и недовольной, словно томил ее какой-то неясный аспект: где она? с кем? и что с ней случилось? — такие вопросы. Она больше смотрела на море, на волны, на дощатую поверхность пристани, чем на своего моложавого друга, будто боялась, что, взглянув на него, его не увидит. Но порой все же поглядывала украдкой… все больше и больше его узнавала с каждым новым взглядом таким.

Мужчина был весел. Он кормил чаек. Хлебные корочки порой падали в воду, чаще — подхватывались на лету. Чайки, от природы не наделенные человеческой речью и глухие к страданиям людей, безумно кричали.

Был вторник.

«Боже, — снова подумал старик, — как они подходят друг другу!» Вслух же спросил:

— Прикурить не дадите?

— Нет, — отозвался незнакомец неожиданно звонким голосом, — я бросил курить и вам советую бросить.

— Хорошо бы, — промолвил старик, вздохнув тяжело, — да где же взять волю такую?

Он засмеялся. Мужчина с радостью вторил ему.

— Что это? — без тени улыбки женщина резко спросила (резкость движений выдавала в ней импульсивность характера).

— Рыба-черт, — охотно ответил девятилетний мальчик. — Не бойтесь, она не кусается.

Диковинный уродец, колючий и лупоглазый, плавал печально в ведерке. Попался!