«Долой оккупационное правительство!»

«Борьку Ельцина под суд!»

«Демократов к ответу!»

«Верни народу его сбережения, премьер-недоучка!».

У меня не было ни одной листовки, к этому моменту я уже все раздал, ни одной, кроме призыва прийти 17 марта на большой антиправительственный сбор, посвященный третьей годовщине референдума о единстве страны. Я протянул ее Никсону и сказал:

— And for me, please, mister Nikson.

Наши глаза встретились. Долгий, живой, выразительный взгляд… Еще мгновение — и я поверю в невероятное: неужели он вспомнил тот далекий 72-й и толпу как бы встречающих, в которой был среди прочих и я, молодой и в цивильной одежде. Или Никсон почувствовал вдруг, что перед ним стоит человек, который знал о нем когда-то так много, как не знал он сам о себе. Особенно в дни Уотергейта?.. Нет, конечно, не так. Мог ли догадываться он, экс-президент США, о тогдашней деятельности Е. В. Ковалевой? И что он знал обо мне вообще? Ничего. И мне было жалко этого старика. Я сказал:

— Let’s believe in future.

Что-то он понял, не мог не понять.

Он отвел глаза и твердой рукой оставил на листовке автограф.

Через минуту Ричард Никсон уехал. Взбудораженные, мы долго еще не могли разойтись. Я себя ощущал опять молодым. С новой силой надпочечники мои вырабатывали андрогены, и кровь была горяча. И хотелось работать, как прежде.

Он покинул нашу страну, так и не поговорив с президентом.

Он говорил с нами.

Прощайте, мистер Никсон!

Через несколько дней Ричард Никсон скончался.

Глава шестая

Среди нас — провокатор. — Мои подозрения. — Меня обвиняют. — Моя апология самого себя. — Нашим исследованиям приходит конец

Но вернемся в май 72-го.

Итак, у нас произошло ЧП.

К Никсону оно имело то отношение, что было приурочено к его визиту. Не более. Но и не менее. Лучшего момента для провокации придумать было невозможно.

Кто-то — кто, так и осталось неустановленным — написал гнусный донос на сотрудников нашего подразделения и отправил его по каналам обычной почтовой связи в адрес ни много ни мало председателя комитета. В этом отвратительном доносе клеветнически утверждалось, что в структурах, вверенных его руководству, успешно функционирует публичный дом, будто бы специально организованный группой кадровых офицеров для утоления своей похоти. Давались характеристики по персоналиям. Я видел этот гадкий документ. Применительно ко мне неизвестный доброжелатель употребил слово «похоть» с эпитетом «необузданная». Также назывались имена, как было сказано, «представительниц древнейшей профессии», якобы нами некогда совращенных, от которых, по утверждению анонимщика, мы требовали в первую очередь «артистизма». То есть «слышал звон, но не знаю, где он», должен был подумать посвященный в суть дела читатель этого мерзкого сочинения. Вот что составляло суть провокации. Давалось понять, что звон действительно идет и это лишь первый его отголосок.

Можно представить, какое впечатление произвело письмо на Руководство Программы, уместно добавить: сверхсекретной программы!

Если автор был идиотом, почему идиоты осведомлены о деталях сверхсекретных исследований? Но идиотом он не был, здесь был тонкий расчет, автор наш — кто-то из своих, и цель провокации — заблокировать эксперименты.

На некоторое время Отдел погрузился в атмосферу невыносимой подозрительности. Многие подозревали многих.

Лично я грешил против В. Ю. Волкова. На мой взгляд, он, как монополист исключительного дара, каковым являлся дар Е. В. Ковалевой, был менее других заинтересован в успехе наших исследований. Позже, когда Елена Викторовна стала моей женой, мы эту деликатную тему обсуждали с ней неоднократно — она всегда защищала своего покойного мужа, нередко аргументированно, но чаще посредством эмоций. Как бы там ни было, я ей поверил и отказался от своих уже никчемных подозрений. Хотя теперь, по прошествии лет, бывает снова нет-нет и подумаю: а не потому ли не нашли виноватого, что гибель В. Ю. Волкова через несколько дней после описываемых событий сделала расследование в принципе бесперспективным?

Но, повторяю, я никого не хочу обвинять. У меня нет никаких доказательств. Это просто вопрос. Можно, если угодно, с тремя вопросительными знаками!

Я ведь тоже побывал в числе подозреваемых.

Да, да, смешно сказать — я! я! — был подозреваем в совершении этой омерзительной гнусности!

Не сказать об этом с моей стороны выглядело бы необъективным. Потому говорю.

И чьих же, спросят меня, подозрений я стал объектом, мишенью?

Главного нашего психолога — вот чьих!

Как же тут не задуматься о причинах неплодотворности экспериментов? Что же еще ожидать от исследований с таким психологическим обеспечением? Как смотреть в глаза мультиоргазмической партнерши, когда группа психологической поддержки вот-вот внушит тебе, — не о себе говорю, но все-таки, — вот-вот внушит половое расстройство, того гляди зазомбирует?

Сей знаток человеческих душ строил свои подозрения по двум пунктам.

Первое. Я, видите ли, большой любитель докладных.