Читаем Хозяйка Дома Риверсов полностью

– Он, скорее всего, будет в некотором замешательстве, когда проснется, – продолжал герцог. – Я спрашивал у врачей. Они думают, что ему, возможно, снятся тревожные сны, всякие фантазии. Проснувшись, он будет испытывать крайнее удивление и не сразу сможет отличить реальную действительность от своих видений. Врачи полагают, что лучше всего, если он проснется у себя в спальне, в Вестминстерском дворце и поймет, что в стране за это время наведен полный порядок.

– Он, скорее всего, ничего помнить не будет, – вставила королева. – И нам придется обо всем снова ему докладывать – и об утрате Гаскони, и об остальном.

– Нужно непременно постараться, чтобы эти печальные вещи он в первый раз услышал именно от нас. Нужно преподнести их ему с особой тактичностью, – прибавил герцог.

Они походили на заговорщиков: головы низко склонены друг к другу, говорят почти шепотом. Я оглянулась, но никто, судя по всему, ничего особенного в их поведении не уловил. Значит, поняла я, только мне столь явственно бросается в глаза тошнотворная интимность их отношений.

Королева, спустив ноги с постели, встала и сразу же негромко застонала. Я заметила, как дернулась рука герцога, но он сдержал себя: он не должен был касаться ее, не должен был поддерживать ее, точно заботливый муж. Она улыбнулась ему.

– Ничего страшного. Со мной все в порядке.

Он вопросительно посмотрел на меня – и впрямь точно заботливый молодой муж на опытную сиделку.

– Возможно, вам бы лучше отдохнуть, ваша милость, – посоветовала я Маргарите. – Особенно если в ближайшее время мы собираемся переезжать в Лондон.

– Да, мы выезжаем послезавтра, – тут же подхватил герцог Сомерсет. – Я прикажу всем немедленно собираться.

Вестминстерский дворец, Лондон, осень 1453 года

Комнаты для королевских родов были подготовлены в полном соответствии с дворцовыми традициями. Гобелены сняты со стен, окна плотно закрыты ставнями и завешены плотными занавесями, чтобы преградить путь раздражающе яркому свету и сквознякам. В каминах жарко горел огонь: в родильных покоях постоянно должно было быть тепло, и каждый день пильщики приносили к запертым дверям охапки дров. Но войти в покои не мог ни один мужчина, даже эти юные парнишки.

Пол в комнатах был устлан свежим тростником и различными травами, помогающими при родах: пастушьей сумкой, мать-и-мачехой. Низкую родильную кровать застелили особыми простынями. Принесли также королевскую колыбель – фамильную, присланную из Анжу. Колыбель была чудесная, резная, с золотой инкрустацией. Ее тоже застелили особыми тончайшими простынками из льна, отороченными кружевом. Для младенца приготовили также пеленальный столик, свивальники, пеленки, чепчики – все было тщательнейшим образом вымыто, выстирано и выглажено. Там, где обычно была уборная королевы, поставили алтарь, и часть помещения отгородили ширмой, затянутой плотной тканью, за которой священник мог бы отслужить мессу, и королева, присутствуя при этом, сама бы оставалась невидимой даже для священника. Исповедаться Маргарите также предстояло из-за этой ширмы. Никто из мужчин, даже этот имеющий духовный сан человек, не имел права посещать ее в течение шести недель до родов и шести недель после родов.

На самом-то деле в большей части семей любящий супруг частенько нарушал эти правила и приходил к жене даже во время ее «заключения» в родильных покоях – но только после того, как младенец появлялся на свет, был обмыт, опутан свивальником и уложен в колыбель. Многие мужья не прикасались к женам, пока те не пройдут в церкви обряд очищения, считая, что они «нечисты» после родов и могут заразить мужа «женским грехом», хотя мужья вроде моего Ричарда считали подобные страхи предрассудками. Ричард, кстати, всегда в такие периоды бывал особенно нежен со мной и, стараясь как-то проявить свою любовь и признательность, баловал меня, тайком принося мне разные фрукты и сладости, которые, по словам старших женщин, роженице есть не полагалось; повитухи, бывало, даже выгоняли его из моей комнаты – им не нравилось, что он тревожит меня и будит ребенка, создавая для них лишние заботы.

Но нашу бедную маленькую королеву, конечно, не должен был навещать ни один мужчина. Ни одному мужчине не было позволено заходить в ее родильные покои, а ее супруг, единственный, кто мог бы нарушить этот запрет, по-прежнему спал в своей полутемной спальне, и его каждый день обмывали, точно младенца-переростка, и насильно кормили; и он по-прежнему оставался совершенно бесчувственным, как мертвый.