Мы поговорили также о вселенной, о её сотворении и будущем разрушении; о великой идее века, то бишь: о прогрессе и способности к совершенствованию, о всех формах человеческого тщеславия. На этот счёт Его Высочество не иссякал на лёгкие и неопровержимые шутки, выражаясь с такою приятностью интонации и невозмутимостью в комизме, что я не нашёл бы, с кем из прославленных собеседников человечества его и сравнить. Князь объяснил мне абсурдность различных философских доктрин, которые по сей день пленяют ум человечества и даже снизошёл до изложения нескольких фундаментальных принципов, которые следует отличать от выгод обладания какой бы то ни было собственностью. Его Высочество никак не посетовал на ту плохую репутацию, которой он пользуется во всех частях света и уверил меня, что он-то больше всех заинтересован в разрушении суеверия, признавшись, что всего лишь раз испытал страх за свою власть, когда один проповедник, более утончённый чем его коллеги, воскликнул с кафедры: "Братья! Никогда не забывайте, слыша о прогрессе в познаниях, что самая коварная из ков лукавого – убедить вас, что такового нет и быть не может!"

Воспоминание об этом знаменитом ораторе естественно повернуло беседу на тему академий, и странный собеседник уведомил меня, что много раз не гнушался вдохновлять перо, уста и совесть педагогов, и что он почти всегда лично присутствует, хотя бы невидимо, на всех академических собраниях.

Воодушевлённый столькими щедротами, я полюбопытствовал, есть ли новости о Боге и часто ли они видятся. Он ответил мне с тонко выраженной озабоченностью и не без грусти: "Мы приветствуем друг друга при встрече, но как два старых джентльмена, которым врождённая воспитанность не позволяет совершенно забыть старые разногласия".

Сомнительно, чтобы Его Высочество давал столь долгую аудиенцию ещё кому либо из смертных, и я боялся злоупотребить оказанной мне честью. Наконец, так как за окнами начинало светать, этот знаменитый персонаж, воспетый столькими поэтами и обслуживаемый столькими философами, которые трудятся во его славу, сами того не ведая, сказал: "Я хотел бы, чтобы вы оставили от нашего знакомства доброе воспоминание и уверить вас, что Я, о котором наговорено столько неправды, бываю иногда славным чертякой, да простится мне этот вульгарный оборот. Дабы компенсировать вам непоправимую потерю вашей души, я дарю вам приз, который вы получили бы, если бы выиграли у меня – способность на протяжении всей жизни избавляться от Скуки и побеждать её, этот источник всех ваших недугов и прогрессов. Едва только желание чего-либо в вас оформится, как я немедленно его исполню; вы будете царить над вульгарными ближними, вы пресытитесь лестью и даже обожанием; деньги, золото, диаманты, феерические дворцы будут искать вас чтобы вручить себя вам; вы будете столько раз менять родину и страну пребывания, сколько вам заблагорассудится, вы будете опьяняться наслаждениями, без устали, в очарованных странах, где всегда тепло, а женщины пахнут как цветы – et caetera, et caetera…", добавил он, вставая и одаряя меня щедрой улыбкой.

Если бы не страх унизиться перед столь блестящим собранием, я охотно упал бы на колени перед этим великодушным игроком чтобы отблагодарить его за неслыханную щедрость. Но мало-помалу, едва лишь мы расстались, неисцелимое сомнение затаилось в моей душе, я не смел больше верить в столь чудесное счастье, и, ложась спать, всё ещё обращая по дурацкой привычке молитву к Богу, я бормотал, засыпая: "Господи мой Боже! Сделай так, чтобы Диавол сдержал своё слово!"

А за "Старого Козла" я с любовью обозвал Хорхе "Паниковским".

СОН

Борхес публикует на испанском подстрочный перевод этого сонета. Вот обратный перевод этого подстрочника на русский:

В пустынной местности Ирана высится очень высокая каменная башня без двери и окон. В её единственной комнате, куда ведёт похожая на спираль земляная лестница, стоит деревянный стол и скамейка. В круглой келье человек, похожий на меня пишет незнакомыми мне буквами большую поэму о человеке, который в другой круглой келье пишет поэму о человеке, который в другой круглой келье… Процесс бесконечен и никто не может прочесть то, что они пишут.

Есть ли ещё у кого-то сомнения, что русский сонет – первичен, а испанский текст – всего лишь его подстрочный перевод? Может ли это быть случайностью? Теоретически да, но вероятность "случайного" сворачивания текста, написанного прозой, в сонет, причём без ущерба для его содержания столь же мала, сколь и гипотетический случай, при котором ураган, пронёсшийся над свалкой, соединил разрозненные детали так, что получился новый автомобиль.

НА ПОЛУЧЕНИЕ ЭНЦИКЛОПЕДИИ