Читаем Хореограф полностью

– Забавно… – поднял брови мальчишка. – Я верю. Я даже думаю, что не бывает идеально черного. Черный всегда окрашен чем-то конкретным – кровью, например: своей или чужой. Серостью, коричневостью, гнильцой, несчастьями… Или наоборот – черноземом, из которого рождается живое. Отсюда оттенки. И только Черные дыры во Вселенной – идеально черные. У Вселенной нет человеческих пигментов натуры, чтобы оттенить черное. Черные дыры можно принять за эталон. Эталонный черный – пустота! Самое страшное – пустота.

– Тебя пугают черные дыры? – усмехнулся Залевский.

– Меня гнетет состояние неопределенности.

– Надевай. Болтаться, правда, будет. Но переживешь.

Да, джемпер болтался. Но очень шел ему. Просто необыкновенно шел. И если бы не улыбка до ушей и искрящийся взгляд, он был бы похож на Пьеро. Рукава свисали почти до кончиков пальцев, но при его прямых плечах и хорошей осанке это выглядело элегантной небрежностью.

– Напрасно ты отказался от повязки. Она только называется набедренной. На самом деле она до самых щиколоток.

– Как у змеи хвост: по самую голову, – засмеялся мальчишка.

– Такую набедренную повязку носят ортодоксальные мужчины джайна, когда посещают храм для молитвы, поскольку они обязаны носить несшитую одежду в соответствии с их верой в принцип ненасилия.

– Ненасилие? Сшивать одежду – это насилие? Над тканью насилие? Ну почему надо обязательно довести хорошую идею до абсурда?

– Это уже скорее относится к области ритуальной. А ненасилие – это один из самых важных догматов религий, имеющих истоки в древней Индии – Индуизм, Буддизм и особенно Джайнизм. Принцип ненасилия – запрещение убийства или повреждения живых существ. Считается, что все виды насилия влекут за собой отрицательные кармические последствия.

– Милые люди. А если бы не кармические последствия в собственных перерождениях, они бы не соблюдали принцип ненасилия?

– Имеются в виду кармические последствия для жизни на Земле, а не только личные.

– А, знаю: «эффект бабочки»! Раздавил бабочку – получил другую историю развития цивилизации. Я фильм смотрел. Слушай, принципы – ужасно обременительная штука, – расстроился мальчишка. – Ты не находишь? Я и сам – за ненасилие. Но когда это становится догмой, это уже насилие. Любая догма – насилие, на мой взгляд. Разве нельзя исповедовать свои принципы молча, точнее – по умолчанию? Зачем делать это прилюдно, показательно, строить для этого храмы, соблюдать ритуалы? Чтобы их бог им зачеты ставил?

Ну, что ж, Марин нашел его суждения вполне справедливыми, но сам не имел настроения поддерживать теософскую беседу, будучи погружен в проблемы совсем иного порядка.

– Спроси что-нибудь полегче. На мой взгляд, цивилизованный человек вполне может обходиться соблюдением заповедей: не убей, не укради, et cetera…

– Тухляк. Не работает ни черта. И сколько жизней во имя и под флагом одной только веры отнято… Любой. Сейчас в смысле заповедей сильно попроще – девальвация: не навязывайся, не выделывайся, не обляпайся… Но я выделываюсь, потому что я – артист, и в каком-то смысле навязываюсь… в смысле пиара… И как тут не обляпаться? А ты веришь в бога, да?

– Да я не о боге. Правда, в свое время я был очень впечатлен замечанием Кокто в его «Белой книге»: «Я восхищался непризнанностью Бога: такова непризнанность шедевров. Что не мешает им быть знаменитыми и внушать трепет».

– М-м-м… ну, красиво, да, – согласился мальчишка.

На этом можно было бы и завершить разговор, но Залевский уже сварил кофе, да и времени до поездки оставалось еще навалом. И черт дернул его за язык. И вскоре хореограф убедился, что к разговорам о боге людей подталкивает именно черт – наверное, чтобы люди осознали их беспредметность и бесполезность.

– А ты веришь в бога? В смысле возможности высшей справедливости. Ничего, что я тебя об этом спрашиваю? – поинтересовался Марин.

– Спросить-то можно. Ответить трудно.

– Интимный вопрос?

– Да нет. Неразрешенный, скорее. И я не знаю, какой ответ будет для тебя достаточным. Если поверхностно, то никакой «высшей справедливости», надчеловеческой, я не вижу. Могу в виде комикса тебе набросать.

– Ну, рискни, – засмеялся хореограф.