Этот человек день за днем уличал его в чем-то. А теперь втоптал хореографа своими босыми ногами в песок. Когда-то «божий клоун» Нижинский в своем дневнике, написанном в душевной болезни, оголил Дягилева: кончиком карандаша в нетвердой руке (палец устает от нажима) сковырнул ненароком элегантные покровы со значимой для мировой культуры личности и выставил напоказ его черные от краски для волос наволочки, шатающиеся вставные передние зубы и прочие клейма возраста, пенял ему на жестокосердие, скупость и собственное совращение – не только физическое, но и моральное, отстаивал себя как личность перед силой, с которой справиться не мог: «Я есть тварь, но не вещь!» Сумасшедший Нижинский на излете жизни выложил все без прикрас, потому что писал свой дневник «для Бога». Залевскому вдруг открылась простая и ясная вещь: для того, чтобы писать мемуары, надо сойти с ума. И тогда это будет честно – без жалких попыток оправдаться, без лукавых намерений выгородить себя. Только память, не мучимая уловками сознания заботой о посмертной славе.

Он испытывал состояние выпотрошенности. Как будто был пойман дикарями, всю ночь рассказывал им про ценность человеческой личности, про свой богатый внутренний мир, и к рассвету они заинтересовались его внутренним богатством настолько, что вскрыли его. Ничего личного. Только стремление к познанию и приобщению.

Он заставит себя забыть этот вечер. Он выкинет его из головы. Ничего не было. Завтра он встретится с парнем, как ни в чем не бывало. Иначе лучше не встречаться вообще.

Залевский сидел на остывшем песке и не испытывал никакого сожаления. И он уже знал, что никогда не пожалеет об этом после. Этот болезненный опыт ему обязательно когда-нибудь пригодится. Он вдруг подумал, что если бы мальчишка не ушел, он, Марин Залевский, знаменитый хореограф, обнял бы его колени. И молил о милосердии. Нет, он сейчас придет и прямо спросит это маленькое чудовище:

– Эй, за кого ты меня держишь, парень? Чего ты от меня ждешь? Я уже ничего не понимаю!

Еще недавно он желал сопротивления и противодействия среды. Просто ради азарта преодоления, ради искр. Возможно, для того и был дан ему этот парень. Неужели только для этого? Ну, что ж, по крайней мере, ему теперь не угрожает скука.

Вернулся в дом измотанным, как после схватки. Мальчишка уже спал. Залевский очень на это надеялся – не готов был к общению. На тахте валялась камера – свидетель и хранитель его позора. Марин не удержался от просмотра. Парень снимал его корчи в борьбе с рубахой серийной съемкой – восемь кадров в секунду. Пять секунд – сорок кадров, почти видео. Стробоскоп, выхватывающий из темноты мгновения человеческий усилий. И это оказалось неожиданно интересным – борьба вслепую с монстром, повязавшим тело. Или не так. Тело, рвущееся на свободу из внутренней тюрьмы. Ему пришла в голову миниатюра, а впрочем, как знать, может, и полноценный спектакль с покрывалом. Покрывало – монстр, которого нужно побороть. Сначала кокон детских страхов, в который заключены танцовщики, под напором их рук, ног, голов, плеч, локтей постепенно разматывается, превращаясь в покрывало: внешняя мишура, обывательские пересуды, ханжеская мораль, предрассудки и невежество – все то, что он так ненавидел и чему вынужден был подчиняться, загоняя себя в угол. Вместе они побеждают. А потом каждому из них предстоит борьба с собственной «рубашкой» – с внутренним цензором, с собственными табу. Он вывернет их наизнанку!

31

С утра дом был пуст. Небо затянули облака, и пока не понятно было, чем это обернется. Залевский бродил из угла в угол, не знал, радоваться или огорчаться отсутствию парня, надо ли уже начинать беспокоиться. Решил посмотреть прогноз погоды и зацепил краем глаза баннер сайта, вынесшего в заголовок имя Гарри Гудини. Перейдя на сайт, прочитал, как однажды тот анонсировал, что выйдет из тюремной камеры за час. В результате он часа три провозился с замком, понял, что проиграл, после чего обнаружил, что дверь была изначально не заперта. И Залевский подумал, что, может, он сосредоточился на подборе ключей, а дверь все это время была открыта?