Читаем Хор полностью

Его речь преследовала сразу несколько целей. Главное, надо было прервать это дурацкое, тягостное молчание. Потом... ему очень хотелось услышать ее голос. Он соскучился... и ему было страшно. Он хотел убедиться, что голос этой... женщины... тот же самый, что у жены... Кроме того, ему, этим подчеркнутым спокойствием своей интонации, хотелось немного ее поддеть. Он был бы рад, если бы она стала кричать – даже орать, надсаживаясь в этом пустом вагоне, – выть всем животным нутром, без стыда и срама, – как она не позволяла себе при нем наедине никогда, но позволила при всех, когда пела. Он хотел убедиться, что и он, ее муж, ее законный муж, может вырвать из нее вместе с криком эту ее потайную, затаенную нечеловеческую суть. Да, он, ее муж, может вызвать в ней эту страшную, неведомую ему ранее внетелесную страсть. И на самом последнем месте (это было так на него не похоже!) действительно было желание как можно скорей загасить раздор.

В это время поезд подъехал к Утрехту. Она легонько растормошила детей и стала надевать плащ.

"Ну так что же?" – спросил ее Андерс в проходе вагона.

"Ты прав, – сказала она, не поворачивая головы. – Я буду ходить в хор. – И, выйдя на платформу, добавила: – Кстати, я уже договорилась".

Вот с этой самой минуты, о чем он, конечно, не знал, судьба Андерса Виллема Францискуса Марии ван Риддердейка, включив триггер ускоренного продвижения, необратимо встала на путь гибели.

* * *

Dat ook de mens zijn tijd niet weet,

gelijk de vissen, die gevangen worden met het boze net;

en gelijk de vogelen, die gevangen worden met den strik;

gelijk die,

alzo worden de kinderen der mensen verstrikt,

ter bozer tijd,

wanneer derzelve haastelijk over hen valt.

Человек не знает своего времени.

 Как рыбы попадаются в пагубную сеть

и как птицы запутываются в силках,

так сыны человеческие уловляются в бедственное время,

когда оно неожиданно находит на них.

(Екклезиаст. гл. 9, ст. 12)

* * *

Часть третья

1954 и 1958

ER IS EEN TIJD

OM TE KERMEN, TE WENEN, TE ZWIJGEN, TE GENEZEN[23]

1.

У нее были огромные глаза, притом неправдоподобно прозрачные: казалось, ее лицо – насквозь – пробивают каналы неземного зрения, – так что, всякий раз, глядя в глаза жены, Андерс видел лишь воздух за ее головой.

Он заметил это не сразу – нет, далеко не сразу.

После памятной Пасхи прошло три года.

Жена Андерса уже три года ходила в хор.

Регулярно, без единого пропуска.

Вторник, пятница.

Вторник, пятница.

Вторник, пятница.

Вторник, пятница.

Эти дни стали для Андерса пыточными. Вот как бывают присутственные дни, так для него были привычно-пыточные. А дни между ними,  что еще тяжелей, – обратились в мучительное ожидание неизбежного. Боль стала единственным, вытеснившим прочее, рутинным содержанием жизни. Боль, черными гвоздями, намертво, вбитая в каждый час ее скудного расписания.

2.

И вновь наступила Пасха.

 И вновь оба брата и младшая их сестра, со своими семьями, собрались во Влаардингене у своей матери, Берты ван Риддердейк. И вновь гости сидели в гостиной,  в столовой, в гостиной. Все было то же самое.

Хотя… Андерс поймал себя на том, что у него постепенно увядает желание участвовать в этой speling.[24] Ну да: het sop Is de kooktoestel niet waard..[25] По крайней мере, в нем нарастало именно это чувство, которое, по правилам той же speling, надлежало строжайшим образом камуфлировать.

С каждым годом Андерс все ясней замечал, как разительно его жена отличается от его же родни. Одета она была так же, как все они, – в неброскую, но, тем не менее, достаточно дорогую одежду – да, в праздничную одежду людей среднего достатка, фантазии которых не дозволено простираться далее установленных их кругом границ. Говорила она почти без акцента, на те же самые темы, однако…

Это было уже не впервые, когда, после девятилетней совместной жизни, Андерс отмечал это "однако" – какую-то неспокойную разницу… На сей раз, сидя за пасхальным столом, он заставил себя (сам не зная почему) мысленно сформулировать, в чем же данная разница заключается.