Читаем Хонас и розовый кит полностью

Всякий, кто меня слушал, убеждался в том, что запечатлевать на пленке ближнего своего – мое нереализованное призвание. Меня поддержали в этом бизнесе, дабы я явил миру свое искусство. Через два дня после фуршета по поводу открытия фотостудии мой энтузиазм спал. Пик самолюбия миновал, и я вверил заведение болвану японцу, который управлял им с ловкостью эквилибриста: доходы и расходы никогда не сходились.

– Не заезжал. Завтра загляну туда.

– Папа говорит, что никакой бизнес не будет прибыльным, если не контролировать сотрудников.

– Я пришел на этот свет не для того, чтобы нянчиться с китаезой Таназаки.

– Тебе ведь нравилось фотографировать, Хонас, – напомнила мне Талия.

Она не оставляет надежды, что однажды мой творческий моторчик застучит и, как самый трудолюбивый мул, примется бешено работать.

– Я любил и люблю фотографию. Но только лишь из желания иметь хобби – я не собираюсь портить глаза, сидя в темной комнате, – объяснил я.

– Сколько человек мечтало бы оказаться на твоем месте. Ведь заниматься своим призванием чудесно.

– Неправда! Большинству людей нравится зарабатывать деньги. Срать они хотели на призвание. Если бы им предоставили выбор, быть нищим Микеланджело или заработать состояние, убирая туалеты борделя, они выбрали бы последнее… Что за бесовщину тебе рассказывали об устройстве мира в Университете Кордовы?

– Меня не интересует мир, меня интересуешь ты, Хонас, мой муж, – ответила она.

На столе появились креманки с поблескивающей черной массой.

– Это молочный пудинг, сеньор, – объяснила Эмилия.

Талия с отвращением смотрела на темную вязкую субстанцию. По аскетической привычке, усвоенной в детстве, она съедала все, что подавали. Однако даже факиру этот десерт показался бы ужасным – он напоминал слизь моллюска.

– Черный пудинг? Корова была мулаткой, – заметила Талия.

– На рынке нет рафинированного сахара, вот и пришлось купить черный, что тоже было непросто. За ним стояла очередь в два квартала.

– Зажмурься и вперед, – предложил я.

Талия, проникшись духом мистического самоотречения, зачерпнула ложкой комок пудинга и проглотила. Я, напротив, даже под гипнозом не решился бы отведать десерт, напоминающий сгусток спекшейся крови.

– Сегодня приходила мама, – продолжила разговор Талия, – мы проболтали два часа.

– Могла не говорить, и так понятно, – ответил я. – Когда я прихожу с работы и вижу тебя печальной, встревоженной и раздраженной, мне ясно, что в гости приходила твоя мама. От ее речей ты расстраиваешься больше, чем от экзистенциалистских романов. Ты не успокоишься, пока завтра не решишь изменить что-нибудь в своей жизни: записаться на курсы современного танца, выставить машину на продажу, написать заявление об увольнении или, еще хуже, попытаться изменить мою жизнь.

Талия меня не слушает. Она обладает поразительной способностью полностью отстраняться от разговора. Сложно заметить момент, когда она проваливается в параллельную вселенную. Бывает, я говорю с ней часами и останавливаюсь за десертом, осознавая, что она сейчас далеко, будто птица, парящая в небе с широко расправленными крыльями и дремлющим мозгом, и позабыла обо мне и моих глупостях. Эти скрытые обмороки приводят собеседника в бешенство. Они случаются с Талией, когда разговор ей неприятен. Легко понять, почему родители возили ее к неврологу и согласились на многолетний курс лечения от редкой формы эпилепсии. Она здорова. Но удобнее объяснять ее рассеянность болезнью, нежели скрытым отказом тебя слушать.

Талия со стоическим терпением прикончила пудинг и спросила:

– Ты даже не попробуешь?

– Нет. Можешь забрать, – ответил я, пододвинув ей креманку.

– Пудинг великолепен, – сказала она и съела еще немного.

Ее глаза загорелись. Она придвинула свой стул ближе к столу и сказала:

– Ты здорово подметил про визиты мамы. Сама я не обращала на это внимания. А сейчас поймала себя на мысли, что собралась завтра перекрасить волосы, стать рыжей.

– Тебе не пойдет.

– Мне наскучил мой внешний вид, хочу поменять образ… В глубине души я понимаю, что, хоть сейчас и говорю об этом, завтра не решусь перекраситься. Испугаюсь, что перемена будет радикальной и я изуродую себя, а стать прежней Талией не смогу.

Ложка описывает красивые дуги в воздухе. Талия ест с изяществом. Маленькими порциями, как канарейка. Она способна растянуть обед на пару веков. В отличие от меня, она никогда не спешит.

– Есть подходящее для тебя место. Мама заполучит его без проблем.

– Не сомневаюсь. Она мне уже отыскала восемьсот тысяч таких мест, – ответил я.

– Ты хотел бы работать в банке? Советником по правовым вопросам. Зарплата приличная.

– Терпеть не могу банки. У меня портится настроение, когда вижу кассиров, слюнявящих чужие деньги. Нет более жестокого занятия, все равно что охранять гарем, не будучи евнухом.

– Зато платить тебе будут намного больше, чем в образовании.

– К черту! Дать им удушить меня банкирским галстучком? Не шути так. У меня нежная шея. У них там, небось, строгий распорядок. Еще заставят работать больше четырех часов в день.