— Вероятно, это восходит к тому времени, когда я открыл для себя «Мартину на море».

— Вот видишь! Я же говорила, что ты будешь надо мной смеяться. Нет, серьезно?

— У меня было беззаботное детство. Я много читал, уйдя в себя. Я пристрастился к литературе. В пятнадцать лет я прочел всего Пруста, но, разумеется, не говорил об этом со своими учителями. Да и все равно они бы мне не поверили.

— А я так и не сумела прочитать дальше десятой страницы, — весело откликнулась Элоиза.

— Но от деда я заразился любовью к кино. После бакалавриата я собирался поступать в Институт кинематографии. Но целый год я бездельничал. А потом, я думал, что вполне достаточно посмотреть сотни фильмов, чтобы поступить туда. Разумеется, на вступительных экзаменах я с треском провалился.

— И ты не попробовал пересдать экзамены?

— В то время я не был таким усердным. Скорее меня можно было назвать лоботрясом.

— Потрясающе! Я с трудом представляю тебя таким.

— Тем не менее это правда. Я был балбесом, враждовавшим со всем миром. Мой дед очень любил нас и всегда слишком баловал. У него был только один сын, и он считал нас своими детьми, которых ему не довелось иметь.

— А твой отец?

— Мой отец был полностью поглощен работой…

— Чем он занимался?

— Недвижимостью. Он не особо любил свою профессию, но жил в страхе, что рано или поздно у нас не будет денег. Это какой-то наследственный порок в нашей семье.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мой прапрадед изготавливал чугунные орнаменты, пользовавшиеся успехом во всей Европе. Ты видела реликвию той эпохи в саду нашего дома в Арвильере.

— Фонтан? — предположила Элоиза.

— Совершенно верно. Прапрадед сколотил колоссальное состояние, которое его дети промотали. Мой дед был вынужден начинать с нуля. Но это совсем его не смущало, он не считал зазорным трудиться. Однако для моего отца неудачи его деда стали навязчивой идеей. Он работал как одержимый, пытаясь зарабатывать как можно больше денег. Но он никогда не пользовался ими в свое удовольствие. Думаю, он всю жизнь чувствовал себя несчастным. А вот я стал расточительным звеном цепи.

— Ты никогда не был близок с отцом?

— По-настоящему нет. Мы не ссорились, но я не знаю, хорошо ли это. Мы не разговаривали по душам. Между нами не было нежности. Дед был мне намного ближе. Теперь ты понимаешь, почему из меня не вышел хороший отец?

— Зачем ты так говоришь? Глупо верить, что из ребенка, которого часто бьют, вырастет жестокий взрослый.

— Это расхожее мнение. Но разве ты знаешь много отцов, которые не моргнув глазом позволили бы бывшей жене увезти их ребенка за границу, чтобы там его воспитывал чужой человек?

— Все не так просто… Ты же сам мне сказал, что твоя бывшая мечется между Римом и Парижем.

— Возможно, я преувеличиваю, но могу тебя уверить, что образцовых отцов не бывает…

— А твоя сестра? В каких отношениях она была с отцом?

— Анна была еще маленькой, когда он умер, так что она всегда его идеализировала. Между ними установилось настоящее сообщничество. Его смерть потрясла Анну. Думаю даже, она всегда немного сердилась на меня за то, что я не переживал так же сильно, как она.

— Странно…

— Да нет. Просто у Анны хрупкая психика. Как многие люди, страдающие депрессией, она до сих пор не понимает: то, что касается непосредственно ее, нисколько не волнует других.

Почему я все время возвращался к своему отцу? Его смерть была похожа на риф, на который постоянно наталкивалось мое суденышко. Элоиза вывернула мою душу наизнанку, чего до нее никто никогда не делал.

— Полагаю, это была минута психоанализа.

— Мне очень жаль, что мои вопросы были не слишком-то скромными.

— Нет, я шучу. Мне надо было выговориться. Вскоре после того как я отказался от мысли стать новым Кубриком, мой отец погиб. Я не знал, что делать. После окончания подготовительного курса я мог бы поступить в Высшую нормальную школу, но с треском провалился на устном экзамене. Потом я прозябал на факультете, прежде чем мне удалось сдать на агреже. Правда, тут мне повезло: мне попался текст, который я уже когда-то переводил. Дуракам всегда везет.

Элоиза встала и поставила компакт-диск с произведениями Джона Колтрейна. Меня очаровали первые же аккорды фортепьяно, за которыми последовала колдовская мелодия саксофона.

— «Мой маленький мир», — заметил я.

— Ты знаешь?

— Это один из моих самых любимых альбомов.

Элоиза направилась к дивану, но не села на свое место. Она приблизилась ко мне и стремительно поцеловала в губы. Я так ждал этого поцелуя, но не надеялся, что она решится. Мне сразу же понравился вкус ее губ. Я отплатил Элоизе тем же, прижав ее к себе. Но мой поцелуй был более продолжительным и страстным. Я потерял голову от восторга.

— Ну как, я целуюсь лучше, чем Тристан?

— Это не так уж сложно, — ответила она, смеясь.

Глава 24

Я провел ночь у Элоизы, глядя на звезды. Между мной и небом Парижа не было никаких препятствий, кроме оконного стекла ее мансарды.