Читаем Холод пепла полностью

На выходные я приглашал женщин в дорогие рестораны или шикарные отели, тратя при этом уйму денег. Я всегда жил не по средствам, во всяком случае, не на зарплату преподавателя. Мой отец сделал блестящую карьеру адвоката, специализировавшегося по вопросам недвижимости. Эта профессия поглощала все его время, нисколько не увлекая. Он оставил мне достаточно средств к существованию, которые я постепенно проматывал, испытывая при этом не наслаждение, а смутное чувство вины, несомненно связанное с тем, как он погиб.

Неужели склонность к мотовству передалась мне по наследству? В начале повествования я говорил о переселении душ. Порой мне казалось, что я был реинкарнацией своего прадеда, Жан-Шарля Коше, который мало-помалу растратил отцовское наследство.

Элоиза заметила, что я задумался, и с любопытством посмотрела на меня. Я повертел бокал в руках, чтобы вновь обрести уверенность в себе.

— А что находится в конверте, лежащем рядом с вами?

— Причина, по которой я захотела встретиться с вами сегодня вечером.

Ее объяснение напомнило мне о сугубо практической цели нашего свидания.

— Можно взглянуть?

— Через несколько минут, если не возражаете. Как я объяснила вам по телефону, есть одно обстоятельство, о котором я умолчала, но которое в данный момент представляется мне чрезвычайно важным.

— В связи с кражей и исчезновением фильма?

— Возможно. Не знаю.

— Я слушаю вас.

— Изучая переписку лебенсборнов с центром, находившимся в Мюнхене, я наткнулась на письмо, датированное летом 1941 года. Его написала некая Schwester.

— Сестра? — перевел я.

— В немецком языке слово Schwester имеет несколько значений: «сестра» и «монахиня», как во французском, но также и «медицинская сестра». Нацисты использовали многозначность этого слова, обозначая им молодых медсестер из лебенсборнов, которые могли случайно забеременеть и подарить ребенка фюреру.

— И о чем говорится в этом письме?

— Эту Schwester, немку разумеется, звали Ингрид Кирхберг. Судя по всему, она оказывала Эбнеру услуги еще до войны, а потом стала главной медсестрой в лебенсборне Сернанкура. В этом письме она жалуется на поведение медсестры, француженки, которая, по ее словам, плохо относится к иностранным пациенткам, особенно к немкам, и порой даже оскорбляет их. В письмах эту женщину называют просто «медсестра Николь». К счастью для меня, в одном из писем было указано, что она служила няней в семье Ларошей, владевших поместьем, до того как немцы реквизировали его в 1940 году. Хотя эту женщину и называли медсестрой, возможно, у нее не было соответствующей подготовки.

— Все та же политика вербовки персонала из местных жителей?

— Да. Когда лебенсборны располагались в замках, на виллах или в частных клиниках, у немцев не было проблем с квалифицированным персоналом. К тому же местное население относилось к ним не столь враждебно. Я говорила с внуком владельца поместья. Теперь семейная собственность принадлежит ему. Его дед и отец умерли.

— И разговорить его вам помогли ваши познания в виноделии?

— Отчасти, — улыбнулась Элоиза. — Ему лет сорок, и он, разумеется, не знает никакой няни, которая могла бы работать в замке в те годы. Однако он обещал расспросить прежних работников и самых старых членов своей семьи.

— И?..

— Через два дня он мне перезвонил и назвал имя: Николь Браше. Согласно полученным им сведениям, в начале войны, когда она оставила службу у Ларошей, ей было около двадцати лет.

— Около двадцати лет? — переспросил я. — Значит, вполне вероятно, что эта женщина жива и сейчас.

— Мне это тоже пришло в голову. В телефонном справочнике я нашла семь Николь Браше, одна из них живет в Шампань — Арденнах.

— Это она?

— Да. Сами понимаете, я была вне себя от радости. Если считать вашего деда, я нашла двух человек, работавших во французском лебенсборне, людей, непосредственно соприкасавшихся с одной из очень плохо изученных программ Третьего рейха.

Глаза Элоизы заблестели. Те же огоньки я видел, когда показывал ей фильм Абуэло. Она замолчала, переводя дух.

— Я позвонила ей. По голосу я поняла, что имею дело с женщиной преклонного возраста. Я была уверена, что речь идет о той самой медсестре. Я вкратце рассказала ей о своей работе и спросила, согласится ли она поведать мне о лебенсборне Сернанкура, в котором она работала во время войны.

— И что она вам ответила?

— Она немного… замялась, но тем не менее не бросила трубку. Эта женщина сказала, что это дела давно минувших дней и она смутно помнит о них. И что мне не надо ворошить прошлое.

— Что?! — воскликнул я. — Она так и сказала: «не надо ворошить прошлое»?

Элоиза, несомненно, ждала такой реакции.

— Думаю, именно так она и сказала. Во всяком случае, она произнесла слова, по смыслу близко напоминающее те, что были написаны на стене вашей квартиры.

Я не мог прийти в себя от изумления. Я пытался успокоиться, пока официант расставлял на нашем столике закуски: профитроли из козьего сыра и лосося. Я обожал их, но сейчас внезапно потерял аппетит.

— Где живет эта женщина? Мне необходимо с ней поговорить.