Читаем Холли полностью

Холли провожает Эмерсона до двери. Он смотрит на фарфоровые статуэтки и улыбается.

— Моя жена обожает подобные вещи, — говорит он. — Я думаю, у неё есть все в мире гномы и феи, сидящие на грибах.

— Возьмите несколько для неё, — предлагает Холли. «Возьмите их всех».

Эмерсон выглядит встревоженным.

— О, я не могу. Нет. Спасибо, но нет.

— Возьмите хотя бы эту. — Холли берёт ненавистного ей Пиноккио и с улыбкой суёт ему в ладонь. — Уверена, что округ платит вам…

— Конечно…

— Но возьмите это от меня. За вашу доброту.

— Если вы настаиваете…

— Да, — отвечает Холли. Избавление от этой сраной мелкой длинноносой твари, будет лучшим событием за всё время, проведённое на Лили-Корт, дом 42.

Закрывая дверь и наблюдая в окно, как Эмерсон идёт к своей машине, Холли думает: «Ложь. Так много лжи».

Холли возвращается на кухню и собирает свои копии документов. Чувствуя себя женщиной из какой-то мечты — заходит как-то новоиспечённая миллионерша в бар, и так далее, и тому подобное — она подходит ко второму ящику слева от раковины, где всё ещё лежат пакеты «Бэггис», алюминиевая фольга, пищевая плёнка «Саран», завязки от хлебных упаковок (её мать никогда не выкидывала их), и другие мелочи. Она роется в ящике, пока не находит большой пластиковый зажим для чипсов и скрепляет им бумаги. Затем Холли берёт чашку с принтом «ДОМ ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ» и возвращается к столу. Её мать никогда не разрешала курить в доме; Холли обычно курила в ванной, открыв окно. Теперь она закуривает, чувствуя одновременно остаточную вину и некое шаловливое удовольствие.

Однажды Холли сидела за столом, очень похожим на этот, в доме своих родителей на Бонд-Стрит в Цинцинатти, заполняя документы для поступления в учебные заведения: в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, в Университет Нью-Йорка, в Дюк. Это был выбор её мечты, стоящий каждого цента вступительных взносов. Места, далёкие от школы Уолнат-Хиллз, в которых никто не знал её прозвища Буба-Буба. Вдали от матери, отца и дяди Генри тоже.

Конечно, её не приняли ни в одно из них. Её оценки были посредственными, а результаты отборочного теста — ужасными. Возможно, потому, что в день сдачи теста сверху Холли донимала мигрень, а снизу менструальные спазмы — и то, и другое, вероятно, вызванное стрессом. Благосклонным к ней оказался лишь Университет Юты, что не удивительно. Поступить туда — всё равно что выбить питчера в бейсбольном матче. Но даже от Университета Юты не поступило предложения о стипендии.

«Мы с твоим отцом, разумеется, не может позволить себе отправить тебя в колледж, а выплачивать ссуду тебе пришлось бы до сорока лет, — сказала Шарлотта. Вероятно, тогда она говорила правду. — И если тебя отчислят, то ты всё равно останешься по уши в долгах». Подразумевалось, что Холли непременно отчислят, потому что это слишком тяжёлое испытание для такой хрупкой девочки. Разве однажды Шарлотта не нашла Холли, свернувшейся калачиком в ванне, наотрез отказавшуюся идти в школу? А посмотрите-ка, что случилось после сдачи теста? Пришла домой, разревелась и полночи блевала!

В конце концов Холли устроилась на работу в «Митчелл Файн Хоумс энд Эстейтс» и посещала вечерние занятия в местном колледже. В основном по информатике, хотя пару раз Холли заглядывала на занятия по английскому. Всё шло довольно хорошо — она часто была несчастна, но смирилась с этим, как люди смиряются с родимым пятном или косолапием, — пока Фрэнк Митчелл, младший сын босса, не начал донимать Холли.

— Лапал меня за всякое! — жалуется Холли пустой кухне. — Преследовал меня! Хотел трахнуть!

Когда она рассказала матери кое-что из того, что происходило в офисе, Шарлотта посоветовала Холли отшутиться. Мужчины есть мужчины, сказала она, они идут по жизни, ведомые своими членами, и они никогда не меняются. Сталкиваться с ними неприятно, но это часть жизни, нужно принимать горькую пилюлю вместе со сладкой, это нельзя исправить, нужно перетерпеть, и так далее, и тому подобное.

«Папа не такой», — ответила Холли, на что её мать небрежно махнула рукой, мол, разумеется, он бы так не поступил, пусть бы только попробовал. Можно многое передать простым жестом руки, и Шарлотта умела это делать.

В чем Холли не призналась ей, так это в том, что она почти сдалась, почти дала пучеглазому, с рыбьим лицом сынку кое-кого то, чего он добивался. «Ты здесь никому не нравишься, — сказал младший Митчелл. — Ты нелюдимая и плохо выполняешь свои обязанности. Без меня тебя бы давно выпнули. Так как насчёт небольшой благодарности, а? Думаю, как только ты попробуешь, тебе очень понравится».