Читаем Хоккенхаймская ведьма полностью

Тут и к концу подошло, солдаты стали очищать площадь от зевак в том месте, где в мостовую были вбиты три столба. На площади появилась большая телега, гружённая хворостом. Ловкие работники стали у трёх этих столбов сбрасывать вязанки хвороста. И укладывать аккуратно. Из телег вытащили старуху Кримхильду, она и раньше сама не ходила, теперь её измученную и вовсе носить нужно было. Старая ведьма делал вид, что ума совсем лишилась. Её несли она гыкала мерзко, не то икотой давилась, не то вытошнить пыталась. Да вот не верил ей никто. Все вокруг теперь знали, что не святая она никакая, а самая страшная из ведьм. Только проклятия ей кричали. Стоять она не могла, её с ног вязать к столбу стали. За ней также несли и Монашку Клару. А эта бесноватая, хоть вся поломана палачами была, а дух у неё сломлен не был. Извивалась, кошкой шипела, проклинала всех кого видела. И орала сипло из последних сил. Её привязали, хотели колпак на голову надеть, а она его сбрасывала. Лаялась последними словами, богохульничала. Ей поп распятие принёс, просил раскаяться, так она в распятие плюнула и кричала:

— Ничтожен твой бог, глуп он, глуп. И мать его шлюха. Пшёл, пшёл от меня, пёс церковный. Моча — слова твои.

Люди, что рядом были, морщились от ужаса и мерзости. И палач ударил её в зубы, не выдержал такого смрадного слова.

А вот остальные ведьмы тоже рыдали и кричали, но просили простить их, чуяли ужасную кончину свою. Говорили, что примут на себя любую епитимью, что в монастырь пойдут. Но напрасно то было. Их вязали к столбам. И жалости к ним ни у кого не было.

Когда все были увязаны крепко, по двое к каждому столбу, плачи факела зажгли, стали ждать благословения.

А брат Илларион и епископ Хоккенхайма друг другу этот почёт уступали. Но епископ не сдался и, сославшись на то, что казначей гость, право ему отдал.

Аббат Илларион встал из кресла, достал из широкого пояса кардинальского своего платок белый и крикнул:

— Да смилуется над вами Господь, — махнул платком и добавил: — Палач, добрый человек, начинай. Пусть аутодафе будет.

Палачи под отчаянный, надрывный визг одной из ведьм стали поджигать костры.

Толпа гудела, казни на эшафоте было видно хорошо, а костры нет. Задние напирали на передние ряды, все хотели видеть костры, солдаты и стража едва сдерживали людей. Но костры разгорались быстро. Большинство так ничего и не увидело, кроме языков пламени и дыма. А вот крики услышали все, кто был на площади.

Город в накладе не остался, конечно, львиные доли имущества забрали себе казначеи герцога и Святая Матерь Церковь, но и под руку городского совета тоже кое-что перешло. Роскошный дом Рябой Рутт, пара трактиров, хороший пирс со складами и ещё куча всего по мелочи. И от радостей таких городской совет решил устроить народу фестиваль. Ещё костры дымили, и зеваки подходили ближе, чтобы разглядеть обугленные головёшки, что остались от ведьм, а глашатаи уже оповещали людей, что городом оплачены шестьдесят бочек пива и десять бочек вина, также всем, кто придет, будет выдан крендель с солью, а детям и незамужним девкам по пол пряника на душу. Радостная толпа колыхнулась и с руганью и с толкотнёй потекла с площади на улицу, где их ждали бочки с пивом и телеги с кренделями. Фестиваль начался.

А людей высшего сословия опять ждал пир. Снова ставили столы в главном зале ратуши, снова жарили туши животных, в соседних трактирах разбивали бочки с дорогим вином, пекли белоснежные, воздушные и дорогие хлеба.

Волков, может, и хотел попировать, посмотреть на благородных красавиц. Но перед входом он столкнулся с бароном фон Виттернауфом. И тот сообщил ему, что завтра же на заре поедет в Вильбург и как доедет, так в личной беседе скажет Его Высочеству герцогу самые лестные слова о Волкове. Барон сказал, что дело он сделал большое, большой награды достойное, но напомнил кавалеру, что оно ещё не закончено, пока не решён вопрос с банкиром. Тем не менее, он предложил кавалеру не тянуть, а тоже ехать к герцогу, он заверил Волкова, что награда будет его уже ждать. И награда будет достойная.

Ну как тут было усидеть до вечера, он уже не о дамах думал, а о встрече с герцогом. Как только музыканты стали играть танцы, он попрощался со святыми отцами и покинул пир.

Когда он вошёл в свои покои в гостинице, с удивлением увидал там Агнес. Она поставила стул к окну и сидела с книгой. Волков встал у стула, заглянул в книгу, та была писана языком пращуров. Девушка подняла голову и через плечо спросила у него:

— Ну что, убили всех женщин?

— Казнили всех ведьм, — ответил Волков.

— Что, и старуху сожгли? — она взглянула на него с усмешкой.

— Сожгли.

— Дураки, — сказала девушка и засмеялась.

Волков почему-то разозлился и сказал:

— Спать иди, завтра на заре уезжаем.

Девушка хлопнула книгой и встала:

— Служанку я себе нашла, хочу, чтобы Максимилиан у меня конюхом был.

— Перебьёшься, — сухо ответил кавалер. Уселся за стол. — Ёган, завтра уезжаем, собирайся.

У Агнес губы в нитку, нос заострился, смотрит на Волкова, в глазах ярость. Но кавалер только глянул на неё, и его все её бабские сполохи мало заботили: