Читаем Ходынка полностью

В толпе, уже занимавшей все поле перед линией буфетов и лежавшим вдоль этой линии оврагом, уже не осталось свободных промежутков. Если два часа назад люди еще сидели, расхаживали, плясали за оврагом, сейчас они не только заполняли овраг — огромная часть толпы уже перешла его, выбралась наверх, на узкий карниз между оврагом и постройками, и теперь стояла в десяти-пятнадцати шагах от буфетов. Эти буфеты и толпа, растянувшаяся фронтом на целую версту, от Петербургского шоссе до Ваганькова, стояли друг против друга двумя равновеликими громадами — совсем как воины русского и татарского станов на Куликовом поле. Со стороны буфетов толпу сдерживали только шесть нижних чинов; еще столько же часовых охраняли буфеты, расположенные вдоль шоссе. Люди, стоявшие возле буфетов, молчали. Отдельные звуки, доносившиеся из толпы днем — смех, пение, переборы гармоник, звон посуды — сменились однообразным, хотя и колебавшимся от ветра, гулом.

Беляков подошел к ближайшему часовому.

— Ну что? — спросил он. — Шалит народ?

— Так точно, ваше благородие, шалит — ответил Пенязь, невысокий кроткий парень из-под Гродно. Он, хотя тоже был неграмотным, всегда давал по-школьному полный ответ, не оставляя решительно никаких возможностей превратного толкования своих слов.

Беляков хотел было еще раз напомнить Пенязю, что гостей государевых, даже пьяных и буйных, нельзя и пальцем трогать, а можно только, да и то в крайнем случае, увещевать словами. Но Пенязю никогда не приходилось повторять дважды. И свое наставление Беляков решил приберечь для следующего поста.

— И что, камнями бросаются?

— Так точно, ваше благородие. Камнями бросают и одну бутылку бросили — Пенязь указал на бутылку, валявшуюся в следующем проходе между буфетами.

Разбить бутылку было трудновато. Стены буфета представляли собой две грани треугольника, и любой предмет, под прямым углом брошенный из толпы в зубастую линию буфетов, подлетев к стене, рикошетил и летел дальше, чтобы упасть в проходе. Разбиться бутылка могла бы только в том случае, если бы ее бросили с поля наискосок. Но не так уж много их, видать, успели бросить.

— Держись, Пенязь, — сказал Беляков, невольно улыбнувшись — очень уж по-латински звучала фамилия белоруса. — Сейчас подмога придет.

Подпоручик шагнул в проход, достал из кармана записную книжку и разложил ее на прилавке, уходящем внутрь буфета. Карандаш Белякова забегал по линованному в клетку листку:

Беляков перевернул лист и покосился на Кушнира, сопевшего сквозь свои полипы. Тот ответил вопросительно-услужливым взглядом. Беляков помахал уставшими пальцами и продолжил на обратной стороне:

Беляков подумал еще, но затем вырвал листок из записной книжки, сложил его вчетверо, надписал и вручил Кушниру.

— Кушнир, сейчас отправишься в лагерь. Найдешь там капитана Львовича и передашь записку ему. Если не найдешь Львовича, передашь дежурному по лагерю или любому офицеру. Если, боже упаси, потеряешь записку, передашь на словах, что подпоручик Беляков просит роту подкрепления. Ро-ту! Вопросы имеются?

Кушнир вытянулся, приложил руку с запиской к виску и начал заикаться:

— Н-н-н-н… Н-н-никак… Н-н-н…

— Нет?

Кушнир облегченно кивнул.

— Все, в лагерь шагом марш!

Кушнир еще раз отдал честь и побежал в лагерь.

В течение получаса Беляков обошел все посты, а затем вызвал из караула спящую смену. Из нее он образовал два патруля по двенадцать человек, которые принялись обходить буфеты. Спустя еще два часа подпоручик отправился в театр, чтобы забрать последних караульных и продолжить патрулирование вместе с ними.

* * *