Читаем Ходынка полностью

— И не смейте, сударь, учить р-р-р-русского человека! — прохрипел он. — Я при исполнении. Двадцать шесть лет верой и правдой служу я государю моему! А вы нашего дела не знаете-с.

* * *

На столе стояли самовар, чайник, стаканы, тарелка с толстыми ломтями ситного хлеба, тарелка с сахаром, бутылка водки, две бутылки сидра и пара керосиновых ламп с отражателями. За столом сидела коротко остриженная барышня в очках с круглыми синими стеклами. Она пересчитывала куски сахара и пела:

— Alons enfants de la patrie… le jour de gloire… Чёртова дюжина… est arriv'ee!… Хватит, но только если Энский не притащит свою зазнобу. Но чёрт с ней, отдам свой… Alons enfants de la patrie… [14]

— Да будет вам одно и то же, право! — взмахнул руками молодой человек в студенческой тужурке, сидевший на стуле у стены. — Не знаете дальше — пойте что-нибудь другое! А лучше вообще не пойте! Удивляюсь, чему вас в консерватории учили! Нешто разве петь „Alons enfants“ с обывательскими, мещанскими модуляциями! Да-да, с мещанскими! „Окрасился месяц багрянцем“!

Молодой человек встал и начал ходить за спиной барышни. Его отражение в самоваре стало то увеличиваться и приближаться с угрожающей быстротой, то столь же быстро уменьшаться.

— Базиль… Базиль, раньше ты не говорил таких слов… — горестно прошептала барышня.

— А вы раньше так не пели! Вы раньше иначе пели! Право же, это невыносимо!

Прижав к вискам кончики вытянутых пальцев, молодой человек бросился к двери, но тут же вернулся и произнёс:

— Идёт!

— Базиль, ты мерзишь мною… — продолжала барышня дрожащим голосом.

— Он идет, Ольга! Вы что, не слышали?! Извольте отбросить сантименты! Дулин пришел, а она, видите ли, со своими сантиментами! Прекратите сантименты сейчас же! Douline est arriv'ee! [15]Vous saisissez? Verstehen Sie? [16]

— Сама'га! У вас тут у'гоки немецкого, д'гузья мои? Или ф'ганцузского? — крикнул Дулин, входя в комнату. За порогом он с грохотом обрушил на пол вязанку дров, снял, блеснув лысиной, плотницкий картуз вместе с париком и швырнул его в руки подоспевшего Десницкого, покосился на Ольгу и позволил ей стащить со своих плеч потёртый, пропахший конюшней армяк. — На улице ваши экзе'гсисы слышно, но суть понять т'гудновато! Так-то вы усвоили п'гавила конспи'гации? Ну?! Что вы на меня уставились? Са-ма-'га! Vous saisissez?

— Кострома, Базиль! Кострома!

— Кострома…

— Кост'гома! С'газу видать, батенька, что не потчевала вас ох'ганка бе'гёзовой кашей! — продолжал яриться Дулин. — Ну кто же так себя ведёт, суда'гь?! Вся слобода 'гаспевает „Во субботу день ненастный“, да мо'гды бьёт, а они тут шпионские вокабулы 'газучивают!

Дулин шагнул к столу, схватил бутылку водки, размахнулся и, крякнув, швырнул её в окно. Стёкла форточки и бутылка разлетелись на мириады осколков. В прокуренную комнату ворвался свежий ветер.

— П'гоклятый! — гаркнул Дулин, дробно топая ножками и багровея от натуги. — Каналья! О, шкодливая бестия! Мо'гда п'госит ки'гпича! Nado poiti na huy!

Из-за окна донёсся торопливый стук сапог, подкованных по-казённому.

Дулин взял с умывальника кувшин, спустил в него полсамовара, зажмурился и плеснул кипятком в форточку. Под окном раздался вой, а следом застучала и вторая пара сапог.

— Двое, как обычно, — произнёс Дулин. — Один соглядатай за нами и один соглядатай за соглядатаем. Ба'гышня, заткните оконце подушкой. Неплохо бы вам, кстати, научиться визжать по-бабьи! Научим! А вы Десницкий, если не ошибаюсь? Вы тоже визжать не умеете? Скве'гно! А'гхискве'грно! Ничего, научим и вас тоже!

Начали подходить вожаки московских „пятёрок“: конторщик Рябов из Хамовников, учитель Рыбников, студент с невыдуманной фамилией Палачёв-Монахов, почтовый чиновник Бельский, безликий Энский. Вошел и сразу стал наливать себе одному чай беглый семинарист Джугаев — юнец с лицом, до глаз заросшим иссиня-черной, как будто приклеенной бородой. Незаметно, будто из стены вышел, в комнате оказался Жмудовский — молодой человек с огромным тюремным стажем, похожий на чахоточного ангела, отдавшего в кондитерской свои крылья за фунт конфет.

Десницкий сидел в углу, прикуривал одну папиросу от другой, каждые пять минут вставал, машинально пожимая руку очередному „пятёрочнику“, но думал о своём.

Год, всего год назад он был обычным студентом-медиком Московского университета, но не ценил своего заурядного счастья. Нет, не ценил… Жизнь его наполняли лекции, экзамены, жжёнка, гулянья в Татьянин день, драки с охотнорядцами, чтение вслух „Луки Мудищева“, обструкции начальству — всё как у людей. И надо же было однажды принять приглашение Никитина с юридического и прийти к нему в гости, чтобы там понравиться его сестре! Десницкий скрипнул зубами, вспомнив кукольное личико Никитиной и ее необъятный зад — громадный настолько, что при виде его вспоминались истории про компрачикосов и китайские воспитательные заведения, где по прихоти полового сумасброда девочек выращивали в кувшинах заказанной формы.