Читаем Хмурое утро полностью

– Русский человек как бурьян глухой рос, имени своего не помнил. Господа господствовали, купцы денежки пригребали, наше сословие ладаном кадило, и вам бы, красавицам, в те проклятые времена не из жилочки в жилочку горячую кровь переливать, а увядать, как цветам в бурьяне, не расцветши. – Кузьма Кузьмич прервал речь, будто задумавшись, снял камилавку, поскреб лысину. Надежда Власова спросила негромко:

– Теперь можно идтить?

– Нет, подожди… Вот мне на склоне жизни и довелось увидать самое справедливость. Не такая она, как о ней писано у Некрасова. Читали, чай? Нет… и не такая, как мечталось мне, бывало, у речки, вечерком, на одинокой рыбалке, сидя у костерка да похлопывая на шее комаров. Справедливость – воинственная, грозная, непримиримая… Греха нечего таить, – не раз я пугался ее… Как начнут строчить из пулемета да вылетят всадники с клинками, – тут уж не до философии. (По толпе прошел сдержанный смех.) Справедливости не найдешь ни там, – он указал на купол, – ни вокруг себя. Справедливость – это ты сам, бесстрашный человек. Желай и дерзай… Что же вы смотрите на меня? Или я непонятно говорю? Пришел я сюда, чтобы научить вас пировать… Будете вы сегодня, – и он стал указывать рукой поименно, – Оля, Надя, Стеша, Катерина, – плясать так, чтобы половицы стонали, чтобы у Миколая, Федора, Ивана глаза бы горели, как у бешеных. Все… Проповедь кончена…

Кузьма Кузьмич повернулся к народу спиной и пошел в ризницу.

Комиссар полка, Иван Гора, вернулся из Царицына, где ему рассказали, что продотряды, приезжие из Петрограда и Москвы, не всегда справляются с задачей. Люди в них попадаются неопытные, озлобленные от голода и, видя, как в деревне едят гусей, теряют самообладание. Один такой отряд исчез без вести, другой был обнаружен на станции Воронеж в запечатанном товарном вагоне, там лежали трое питерских рабочих со вспоротыми животами, набитыми зерном, у одного прибита ко лбу записка: «Жри досыта».

Комиссар обещал царицынским товарищам помочь. По возвращении в полк он начал подбирать людей в отряды, предварительно ведя с ними беседы. В село Спасское назначил ехать Латугину, Байкову и Задуйвитру; вызвал их к себе в хату, – где раньше было голо и нетоплено, а теперь, когда вернулась из госпиталя Агриппина, пол был подметен, у порога лежала рогожа, на столе – вышитое полотенце, и пахло уже не кислой махрой, а печеным хлебом, – попросил товарищей хорошенько вытереть ноги.

– Седайте. Что скажете хорошего?

– Ты что скажешь? – ответил Латугин.

– Да вот слышал, будто наши ребята не с охотой едут за хлебом.

– А при чем – охота, неохота? Надо – поехали. Тебе еще – с охотой!

– Да дело-то очень тонкое.

Иван Гора, сидя спиной к окошку, обратился к Задуйвитру, угрюмо стучавшему ногтями по столу:

– Ты, хлебороб, что об этих делах думаешь?

– Тебе сколько пшеницы надо взять в Спасском?

– Многовато. Со ста шестидесяти двух дворов – четыре с половиной тысячи пудов зерна, по классовой разверстке, само собой…

– Столько вряд ли дадут.

– Затем вас и посылаю, чтобы дали. Посылаю без оружия, товарищи.

– Оно и ни к чему, – проворчал Латугин.

– Без него бойче будешь доказывать, – сказал Байков, подмигнув. – Не к врагам едем, – к своим.

– И к своим, и к врагам, – сурово сказал Иван Гора.

– Слушай, комиссар, – сказал Задуйвитер, – я не прячусь, заметь это. Но не наше все-таки это дело – в чужие амбары лазить. Противно.

– А ты как думаешь, Латугин?

– Не лезь ты ко мне в душу, Иван… Привезем тебе хлеб и – точка.

– А ты, Байков?

– А я помор, я человек артельный.

– Товарищи, вот для чего я вас позвал. – Иван Гора положил большие руки на стол и стал говорить тихим голосом, как батька с сыновьями: – Хлебная монополия – это становая жила революции. Отмени сейчас монополию, – сколько бы мы пота и крови своей ни проливали, – хозяином окажется кулак. Не прежний лавочник, с ведерным самоваром, но – подкованный, в семи щелоках вываренный, каленый…

– Да какой – кулак, кулак? – крикнул Задуйвитер. – Растолкуй ты мне. У меня в хозяйстве две коровы. Кто я?

– Не в коровах дело, а чья будет власть? Деревенский кулачок день и ночь об этом думает. Он и работника отпустил, он и корову зарезал, и землю осенью не пахал, и на митингах кричит, голосует за Советы. Он крепенький, как блоха.

– Хорошо, Иван… Я домой вернулся, купил еще корову или пару волов. Тогда как?

– А ты волей или неволей пошел в Красную Армию?

– Ну, волей, – согласился Задуйвитер.

– Тогда волов не купишь…

– Почему? Не знаю – почему бы мне не купить волов.

– Интерес у тебя должен быть шире, не из-за этих же двух волов ты взял винтовку…

– Да купит он волов, – сказал Латугин, – чего ты его мучаешь. Говори дальше.

Иван Гора качнул головой, усмехаясь: