Читаем Хищник полностью

* * *

– Своей собственной сильной правой рукой, Теодорих, – ядовито произнес я, – ты отсек левую. Как мог ты допустить это?

– Я не понимаю, чем ты недоволен, Торн? Суд сената счел Боэция виновным. А сенат большинством голосов подтвердил этот вердикт.

Я презрительно хохотнул:

– А тебе известно, кто составляет это большинство? Старые клуши, запуганные церковниками. Ты же прекрасно знаешь: Боэций не был виновен.

Теодорих произнес четко и внятно, словно хотел убедить не столько меня, сколько себя самого:

– Если уж Боэция заподозрили в измене и обвинили в этом преступлении, то, стало быть, он действительно был на это способен, и отсюда следует…

– Во имя великой реки Стикс! – грубо перебил я. – Теперь ты рассуждаешь как христианский святоша. Только на суде, который вершат церковники, клевета может служить доказательством, а обвинение – признанием вины.

– Осторожней, сайон Торн! – рявкнул Теодорих. – Ты помнишь, что у меня были причины сомневаться в верности Боэция и его мотивах, еще когда это касалось Сигизмунда.

Не сдержавшись, я сердито продолжил:

– Я слышал, что Боэция убили при помощи веревки, которую затягивали вокруг его черепа. Говорят, его глазные яблоки вытекли задолго до того, как несчастный умер. Полагаю, что тюремный палач, который все это проделал с такой ненужной жестокостью, тоже был христианином.

– Успокойся. Ты знаешь, что я равнодушен ко всякой религии и, разумеется, не питаю любви к христианам Анастасия. Особенно сейчас. Этот документ только что прибыл из Константинополя. Прочти его. Может, тогда ты поймешь, что сенаторы правы, так сильно опасаясь Восточной империи.

Документ этот был написан на двух языках – греческом и латыни – и подписан как грубо обведенной монограммой императора Юстина, так и более грамотным росчерком патриарха Ибаса. Как обычно, текст изобиловал неискренними цветистыми приветствиями и пожеланиями, однако его суть можно было выразить в одном предложении. А она сводилась к тому, что здания всех церквей по всей империи должны быть немедленно конфискованы, а затем освящены заново по католическому обряду.

Я произнес с изумлением:

– Это гораздо хуже, чем просто не имеющая законной силы дерзость, поскольку является ужасающим оскорблением, нанесенным лично тебе. Юстин и те, кто оказывает на него влияние, должны понимать, что ты ни в коем случае не подчинишься, что они фактически объявляют войну. Ты оправдаешь их ожидания?

– Не сейчас. Первой на очереди у меня стоит другая война, сначала я должен ответить еще на одно оскорбление – отомстить вандалам за то, как они обращаются с моей сестрой. Боевые корабли Лентина уже почти готовы, они стоят во всех южных портах Италии и только и ждут, когда на них погрузятся наши войска, после чего немедленно отплывут в Карфаген.

Я спросил:

– Разве это мудро – сейчас отправлять наши войска так далеко?..

– Я уже все решил, – нетерпеливо ответил Теодорих. – Король никогда не меняет своих решений.

Я вздохнул и замолчал. Прежнему Теодориху не было присуще столь упрямое высокомерие.

– А что касается этого, – произнес он, презрительно отбросив документ, – то, когда настанет время, я просто натравлю священников друг на друга. Я уже отправил отряд в Рим, чтобы доставить сюда нашего папу. Он может прибыть в Равенну с достоинством, в сопровождении эскорта, либо его насильно притащат за оставшиеся вокруг тонзуры волосы, выбор за ним. Так или иначе, отсюда я отправлю его в Константинополь на самом быстром dromo: пусть он потребует аннулировать этот указ.

– Что? Отправить надменного епископа Рима унижаться перед епископом Константинополя? Послать человека, который сам считает себя владыкой понтификом, просить за еретиков? Ну, если даже у Иоанна лучина вместо мужского хребта и он хоть немного верит в то, что исповедует, он предпочтет этому унижению мученическую смерть.

Теодорих снова мрачно повторил:

– Ну что ж, выбор за ним. Я надеюсь, что папа Иоанн запомнил, какой ужасной смертью умер Боэций. Мне все равно, сколько глазных яблок – Иоанна или его последователей – потребуется выдавить, пока я не получу такого владыку понтифика, который мне нужен.

* * *

– Глаз выдавливать не понадобилось, и дело ограничилось всего одним понтификом, – сказал я Ливии. – Папа Иоанн, может, поехал в Константинополь без особой радости и не совсем по своей воле, однако все-таки поехал. Теодорих, может, иногда и действует неразумно, но он вполне здраво рассудил, что и епископы, и патриархи, подобно всем остальным людям, не спешат попасть в мир иной. Иоанн не просто поехал в Константинополь, он твердо вознамерился добиться того, за чем послал его король. Можно мне еще вина?

Я очень устал, был весь покрыт дорожной пылью и измучен жаждой, поскольку только что прибыл в Рим. Пока служанка наливала вино, Ливия сказала:

– Неужели епископ на самом деле просил, чтобы арианские церкви не передавали католикам? Вот уж странно! Он сам отказался от неожиданно свалившейся ему в руки удачи.