«Ну, – подумал я, – это, во всяком случае, более быстрая и милосердная смерть, чем та, которую предсказывали ей врачи. И Амаламена умерла, гордясь собой, не пытаясь отчаянно ухватиться за едва теплившуюся в ней жизнь и не прося прекратить ее медленное угасание. Она была счастлива и беззаботна в тот день и умерла такой». На лице принцессы все еще блуждала слабая улыбка, и ее раскрытые глаза, хотя они уже и потеряли свой живой блеск, еще притягивали цветом Gemini.

Я нежно прикрыл эти синие глаза веками цвета слоновой кости и так же нежно поцеловал Амаламену в розовато-жемчужные уста, они еще были теплыми. Затем, тяжело вздохнув, повернулся, чтобы пойти и присоединиться к своим товарищам и умереть вместе с ними. Даже с такого расстояния я мог расслышать шум сражения, но я знал, что оно не продлится долго. Наш враг – а я был уверен, что это Теодорих Страбон, – после того как все его уловки, имевшие целью захватить пакет, провалились, теперь пришел сам, чтобы забрать документ с помощью грубой силы, и привел с собой достаточно воинов, дабы всех нас уничтожить. Я снова вздохнул: только сегодня утром я обновил свой «змеиный» меч, и вот теперь мне уже предстояло воспользоваться им в последний раз. И до чего же печально, что люди Страбона, хотя они и были отвратительными изменниками, все же были остроготами.

И тут мне в голову пришла одна мысль. Я не боялся смерти и не пытался избежать ее. Для воина весьма почетно погибнуть в сражении. Однако было бы непростительным расточительством умирать, если я мог оказаться гораздо полезней для моего короля и народа живым. Дайла хотел, чтобы я спас Амаламену, ведь принцесса могла оказаться заложницей Страбона. Пока она оставалась жива, он мог бы требовать от ее брата любых уступок, даже отказа от соглашения с Зеноном, которое тот даровал Теодориху. Ну, теперь Страбон не сможет воспользоваться принцессой, ведь Амаламена мертва. Хотя… предположим, его заставят поверить, что он захватил ее живой. И если эта поддельная принцесса, попав в плен, окажется в заключении среди его военачальников, в самой глубине вражеской крепости, не станет ли она в таком случае более ценным воином, чем все те, кто останется снаружи?

Я торопливо стащил с себя доспехи и сапоги и закинул их в кусты за повозку. Я уже хотел было выбросить и свой бесценный «змеиный» меч, но затем придумал кое-что получше. Я избавился от пояса и ножен и снова напоил свой меч кровью, хотя и с болью в сердце. Я осторожно воткнул его в рану на груди Амаламены, беззвучно попросив у нее прощения, а затем как следует нажал, воткнул меч в рану по самую рукоятку и оставил его там.

Я разделся до набедренной повязки, которую все еще носил, затем достал из сундука лучший наряд принцессы и ее украшения. Ее strophion я подвязал свои груди, чтобы они стали выше, круглей и между ними появилась ложбинка. Я надел на себя один из нарядов Амаламены, тонкий белый amiculum[271] и подпоясался золотым пояском. Искусно сделанные золотые фибулы я прикрепил к плечам и обул золотистые кожаные сандалии. Мои волосы были примяты шлемом, поэтому я взлохматил их и уложил, насколько это было возможно, чтобы они выглядели женственно. Не помешала бы еще и косметика, но, поскольку отдаленный шум сражения к тому времени уже стих, я лишь наскоро надушился розовыми духами принцессы: шею, за ушами, запястья и ложбинку между грудей, чтобы замаскировать brómos musarós, которым была пропитана вся одежда Амаламены. Затем я встал на колени перед ее телом и, бормоча извинения, снял с шеи золотую цепочку с тремя подвесками и надел ее на себя. Потом я засунул фальшивый документ за пазуху – и только я это сделал, как появился вражеский воин, которому предстояло взять меня в плен.

Со звуком, напоминающим грохот грома на небесах, занавески carruca были сорваны, и одновременно мужчина, который сделал это, издал торжествующий рык. Он стоял снаружи возле повозки: мускулистый и такой огромный, что его шлем чуть не задевал крышу. Поскольку верзила продолжал издавать все тот же звериный рык, я невольно – и это не было притворством – в ужасе отшатнулся от него, словно и на самом деле был испуганной девственницей. Из-за того что на нем был готский шлем, я не смог разглядеть ничего, кроме его бороды, рта и глаз. Борода была рыжеватая с проседью, очень длинная, взъерошенная и щетинистая, как иглы ежа. Рычащий рот был раскрыт во всю ширь, из него изливалась слюна, он был полон длинных, почти как у лошади, желтых зубов. Налитые кровью глаза с набрякшими веками можно было бы сравнить с глазами огромной лягушки. Казалось, они изучали внутреннее убранство повозки от стенки до стенки, не в силах сфокусироваться, потому что глазные яблоки были направлены в разные стороны.

Страбон

1

Теодорих Страбон – или, как послушно называли его подхалимы, Теодорих Триарий – прекратил рычать, обнаружив меня, и голосом, напоминавшим скрежет камней друг о друга, спросил:

– Ist jus Amalamena, niu?