– Тогда она сможет оказать тебе поистине дружескую услугу. С твоего разрешения, я бы хотел поручить Сванильде другое задание. В ее отсутствие прислуживать тебе стану я. У меня есть кое-какой опыт в оказании помощи больным.

«Разумеется, – подумал я, – учитывая, что все эти больные – juika-bloth, молодой Гудинанд, старик Вайрд – в конечном счете умерли, это не слишком-то хорошо характеризует мои способности». Так или иначе, Амаламена только снова улыбнулась и твердым голосом произнесла:

– Мужчина, ухаживающий за женщиной? Немыслимо!

– Амаламена, именно твои красота и мужество – вот что обеспечило нам соглашение, и я не позволю тебе превратить наш успех в ничто. Документ надо быстро и безопасно доставить Теодориху. В противном случае Зенон может притвориться, что вообще не писал его, никогда не признает законность соглашения и скажет, что о нем и речи не было. А ты знаешь, с каким подозрением я отношусь к его добропорядочности. Я должен быть уверен, я настаиваю на этом, что Теодорих получит документ в целости и сохранности, поэтому я прошу тебя и впредь оказывать мне помощь в этом деле. Видишь ли, у меня есть план, который я не смогу осуществить без твоей помощи. И чтобы получить ее, я готов на самые отчаянные меры. Это может потрясти тебя, причинить страдания, вызвать возмущение, я не знаю, но я собираюсь доверить тебе одну тайну, которая останется только между нами.

– Что ты задумал, Торн? – спросила она с шутливой тревогой, когда я закрыл и запер дверь. – Обольщение или насилие?

Но я не поддержал ее шутливый тон. Хотя я пообещал, что заставлю принцессу смеяться, когда это только будет возможно, мне сейчас было не до смеха.

– Я всего лишь собираюсь представить тебе женщину, которая будет ухаживать за тобой во время нашего путешествия. Ее зовут Веледа.

– Ее? Мне показалось, будто ты сказал, что собираешься делать это сам… – Она внезапно замолчала, теперь уже не на шутку встревожившись, и попыталась откатиться на кровати подальше от меня, когда я стал раздеваться. Я полагаю, что принцесса позабыла о своих собственных неприятностях и вообще обо всем, по крайней мере на мгновение, когда я снял с себя всю одежду, кроме пояска «целомудрия» вокруг чресл. Увидев меня обнаженным, она прошептала:

– Liufs Guth!

3

Одевшись снова, я вернулся в помещение, где меня ожидал grammateús Элеон. Там я снова принялся мерить комнату шагами и начал диктовать договор о передаче Сингидуна. Поскольку я сам некогда был писцом, то без труда припомнил все те формальные приветствия и цветистые фразы, с которых предписывалось начинать документы. Но когда дело дошло до сути, я не придумал ничего лучше, чем просто продиктовать:

– «Получив должное возмещение, я, Теодорих, король остроготов, настоящим передаю права на владение городом Сингидун, что в Верхней Мeзии, Sebastós Зенону, императору Восточной Римской империи».

– Ouá, papaí, – простонал grammateús. И покачал при этом головой так же горестно, как Алектор, сообщая мне о близкой кончине принцессы. – Прости меня, юный presbeutés, но так не делают. Oukh, oukh.

– Почему, Элеон? Здесь говорится обо всем, о чем я хочу сказать. Вернее, обо всем, чего хотел бы император.

– Но об этом говорится слишком откровенно, слишком прямолинейно. Теодорих отдает, Зенон принимает. Любой проницательный служитель закона усмотрит в этой простой искренности вызов, и ему доставит большое наслаждение оспорить законность документа. Ты должен пересыпать его туманными терминами. «Безвозвратная передача согласована, подтверждена и определена… отказывается от всех прав навечно… клянется, что на владение городом не претендует никакое другое лицо, а также заверяет в отсутствии каких-либо встречных требований…» Что-то вроде этого, presbeutés. А еще необходимо постоянно ссылаться на свод законов. «Соответствует главе такой-то и такой-то, параграф номер… из свода законов…»

– Но я в этом совершенно не разбираюсь.

– Тогда позволь мне усеять договор этими цитатами, бесполезными, но красивыми. Увы, мы должны тупо следовать закону, presbeutés. На самом деле в цитатах этих нет особой надобности. Их включают в документы только для того, чтобы законники кивали своими головами в знак признательности, а все остальные кивали головами от дремотной скуки.

Я рассмеялся и сказал:

– Ладно, согласен, давай пойдем на уступки законникам.

Старик немедленно заскрипел пером, а я, стоя у него за спиной, через плечо смотрел, что именно он пишет. По правде говоря, я лишь с серьезным видом притворялся, что это делаю, ибо не читал по-гречески и не смог бы вывести Элеона на чистую воду, даже если бы он сочинил приказ о моей казни. Наконец старик посыпал пергамент песком, сдул его и вручил мне только что отточенное неиспользованное перо, чтобы я поставил на документе свои имя и титул. Я писал далеко не так красиво, как Элеон, но остался чрезвычайно доволен качеством пергамента, на котором поставил свою подпись.

– Ouá, при императорском дворе используют, разумеется, только самые дорогие вещи, – гордо сказал писец.