Читаем Хищник полностью

Зенон оказался лысым мужчиной, который только-только вступил в зрелый возраст, но его приземистая фигура была еще мускулистой, как и у всякого воина, а кожа его по цвету напоминала кирпич. На нем не было императорской тоги, только chlamys и туника и даже походные ботинки воина. Зенон сильно отличался от слуг, которые стояли рядом и позади его трона. Большинство из них были по-гречески смуглыми, тонкими, надушенными и одетыми столь безупречно, что едва двигались, чтобы не нарушить тщательных, почти скульптурных складок своих одежд. Лишь один из них, тот, кто стоял ближе всех к Зенону с правой стороны, хотя и был одет элегантно, как и остальные, явно не был греком. Это был юноша примерно моего возраста и с такими же светлыми волосами; его можно было бы назвать даже красивым, если бы не выражение его лица, тупое и безучастное, словно у пескаря; и, кстати, шеи у молодого человека не было, так же как у вышеупомянутой рыбы.

– Это, должно быть, Рекитах, – прошептала мне принцесса, когда мы преклонили колени и склонили в поклоне головы. – Сын Страбона.

После того как Зенон проворчал нам, чтобы мы поднялись, я приветствовал его, назвав sebastós[258] (это греческий эквивалент Августуса), и представил себя и принцессу как послов его «сына» Теодориха, короля остроготов. При этом молодой Рекитах – потому что это явно был он, и парень, похоже, немного понимал греческий – перестал смахивать на пескаря и, сложив губы, издал смешок, совсем не свойственный рыбе. Другой молодой человек, это был переводчик Сеуфес, вышел вперед и начал повторять императору все, что я только что сказал, слово за словом. Зенон прервал его нетерпеливым жестом, коротко кивнул мне, обратившись как к caius, а к принцессе вообще никак.

– Господин посол, – раздраженно произнес он, – не к лицу тебе оказывать плохую услугу своему господину и появляться при чужом дворе, грубо и опрометчиво попирая священные традиции. Это кощунство.

– Я не намеревался кощунствовать, sebastós, – ответил я. – Я просто не хотел зря терять время на проволочки и формальности…

– Это я заметил, – перебил меня Зенон. – Я наблюдал, как ты шел по дворцовым землям. – Его кирпичного цвета лицо при этом чуть не пошло трещинами, но я не мог не услышать насмешку в его голосе, когда император добавил: – Полагаю, я впервые увидел, как oikonómos Мирос проходит расстояние, большее, чем от стола до koprón[259].

Услышав это язвительное замечание, стоявший рядом со мной управляющий сконфуженно засопел. Я приободрился: похоже, Зенона скорее позабавило, нежели возмутило мое требование встретиться незамедлительно. Я сказал:

– От всего сердца надеюсь, что басилевс Зенон найдет послание короля Теодориха чрезвычайно важным и потому захочет увидеть его как можно скорее. Я также надеюсь, что мою порывистость не сочтут оскорбительной.

– Твою непристойную спешку я еще могу понять, – ответил Зенон, и теперь его голос звучал строго. – Но одного presbeutés обычно вполне достаточно, чтобы доставить послание. С какой стати мне встречаться еще и с его помощником и что здесь делает эта женщина?

Поскольку я тоже не мог назвать ни одной причины для этого, я сказал только:

– Она сестра короля. Благородная принцесса. Arkhegétis[260].

– Моя жена – императрица. Басилиса. Но она не сопровождает меня даже на игры на ипподром. Такая дерзость для женщины просто неслыханна.

Едва ли я мог ответить императору, как отвечал остальным: «Теперь ты об этом услышал». Однако мне не пришлось вообще хоть что-то отвечать, потому что Амаламена, уловив тон беседы, сама обратилась к Зенону:

– Один могущественный древний монарх по имени Дарий как-то встретился с презренной женщиной.

Разумеется, принцесса произнесла это на старом наречии, но Сеуфес быстро перевел ее слова на греческий. Император впервые за все время посмотрел на принцессу, и взгляд этот был довольно свирепый. Но затем он немного успокоился и произнес холодным тоном:

– Я не такой уж невежда и знаю, что Дарий был одним из величайших царей Персии.

Переводчик повторил это Амаламене на готском, она набралась смелости и продолжила, а Сеуфес переводил:

– Так вот, этот самый Дарий собирался казнить троих пленных, когда к нему пришла некая женщина, чтобы молить его простить их ради нее, потому что они были у нее единственными мужчинами – ее муж, единственный брат и единственный сын. Она просила так жалостливо, что Дарий наконец согласился удовлетворить ее просьбу, хотя и частично. Он пообещал, что отпустит одного из них, и велел женщине самой выбрать, кого именно.

Амаламена подождала, пока Зенон не буркнул:

– Ну и?..

– Женщина выбрала брата.

– Что? Но почему?

– Дарий тоже был изумлен тем, что она не выбрала ни своего мужа, ни сына, и хотел знать почему. Женщина объяснила царю, что всегда может снова повторно выйти замуж и даже родить других детей. Но поскольку ее родители уже мертвы, у нее больше никогда не будет другого брата.

Басилевс моргнул от удивления, затем молча воззрился на Амаламену; казалось, что его взгляд слегка потеплел. А принцесса завершила свою речь: