Она была очень похожа на те пещеры в Балсан-Хринкхен, которые я описывал, но превосходила их как по размеру, так и по красоте. Все, что там преимущественно состояло из растаявшей, а затем застывшей породы, здесь было покрыто солью: колонны между полом и потолком, все в желобках; кружево, занавеси и застывшие водопады вдоль стен; шпили, иглы и пики, выпирающие из пола; длинные, похожие на сосульки подвески, свисающие со сводчатых потолков. Все это было сделано из превосходной соли, которая дорого стоит на рынке, но соляные скульптуры были такими чудесными, что за все те долгие столетия или даже тысячелетия, пока разрабатывали эту копь, они оставались нетронутыми.

Рабочим пришлось здорово потрудиться, чтобы как следует осветить это место. Должно быть, это было потруднее, чем добывать соль: прикрепить факелы вокруг закругляющихся стен до самого свода. В результате огонь, рассеянный прозрачными соляными скульптурами, отражался во все стороны от вздымающегося купола из соли, словно эхо стало зримым, и мне показалось, что я стою уже не внутри драгоценного граната, а в сердце самого пламени.

С собственнической гордостью Ливия пояснила:

– Все это создала природа, но рабочие добавили несколько вещиц, которые сделали люди своими руками. Никто не знает, как давно это было.

Она указала на один из сводов пещеры. Я увидел, что в стене, которую природа не удосужилась украсить сама, рабочие вырезали маленькую христианскую часовню – опустошив, а затем заполнив ambo[144] столом, сделанным из блоков и плит соли; на нем стояли высокая дароносица и еще более высокий потир, оба сделанные из каменной соли.

– Подобно лучшим нынешним гражданам Хальштата, некоторые из рабочих еще в незапамятные времена были добрыми христианами, – сказала Ливия. – Но большинство из них до сих пор язычники, и они, тоже давным-давно, добавили сюда кое-что еще.

Как выяснилось, с другой стороны пещеры, прямо напротив часовни, язычники вырезали свой храм. В этом месте стояла только одна соляная скульптура в рост человека: довольно грубое и примитивное изображение какого-то бога. Когда я заметил, что его мускулистая правая рука поднята вверх, сжимая деревянную рукоятку молота с каменным верхом, привязанным ремнями, я понял, что статуя представляет собой Тора. Имелась тут и еще одна особенность: внутреннее убранство храма было испачкано копотью и тут пахло дымом – единственное место в копи, которое, насколько я заметил, было испорчено. Я спросил Ливию, как это могло произойти.

– Ну, рудокопы-язычники до сих пор приносят здесь жертвы, – сказала она. – Они приводят сюда животных – ягненка, козленка или поросенка. Разводят огонь, животное убивают во имя какого-то бога, а затем его жарят и сами съедают мясо. – Она пожала своими хрупкими плечиками. – Богам достается лишь дым.

– И твой отец-христианин позволяет язычникам это делать?

– Да, совет городских старейшин не мешает язычникам. Работники довольны, а копи это ничего не стоит. Ну ладно, Торн, надеюсь, ты хорошо отдохнул? Обратный путь долог, и мы не сможем ехать вверх.

Я ухмыльнулся и заметил:

– Думаю, что одолею лестницу. Ты позволишь мне понести тебя, малышка?

– Нести меня? – презрительно ответила Ливия. – Vái! Попробуй догнать меня! – И она резво поскакала по проходу, который привел нас сюда.

Даже невзирая на свои длинные ноги, мне приходилось напрягаться, чтобы догнать Ливию; я старался не терять ее из виду, ибо боялся заблудиться. Ну а когда мы наконец взобрались по последней лестнице и оказались у выхода из копи, я испытал неподдельное восхищение: я был весь мокрый от пота и тяжело дышал, тогда как девочка чувствовала себя прекрасно. Слабым утешением мне могло послужить лишь то, что я устал больше Ливии: в тот день с утра я ведь, если помните, довольно долго лазил по горам, прежде чем встретил ее.

3

Когда я вернулся в таверну, caupo Андреас сказал мне, икая, что Вайрд уже заснул, а затем отправился в кровать. Заметив мой недоуменный взгляд, трактирщик сказал:

– Да, именно в такой последовательности. Он заснул, сидя за столом… ик… поэтому нам со старухой пришлось тащить его наверх.

Итак, я поужинал в одиночестве – и с аппетитом. Когда я тоже отправился в постель, храп Вайрда напоминал смертельный поединок между кабаном и зубром, а в комнате было невозможно дышать от винных паров, но я слишком устал и тут же заснул беспробудным сном.

На следующее утро, после того как мы вместе позавтракали и Вайрд снова принялся за вино, я некоторое время подождал, пока оно прочистит ему мозги, прежде чем отчитаться в том, что делал накануне. Я рассказал старику о своем посещении копи, о том, что видел там, упомянул о знакомстве с Ливией и Георгиусом, подробно описав обоих.

Старик в ответ лишь хрюкнул и сказал:

– Я так понимаю, что дочка еще туда-сюда, а вот папаша – один из тех глупых надутых индюков, которых всегда можно отыскать в любом мелком городишке. Небось считает себя незаменимым, хотя на самом деле ничего собой не представляет.