Читаем Хищник полностью

Женя до самого рассвета искала контакт, до которого ее отец никак не мог добраться. Андрей Ионов был бунтарем с тех пор, как они вместе учились в детском саду. Он навсегда покинул дом, когда ему было восемнадцать лет, отказавшись от привилегированного воспитания и работая, в основном неоплачиваемым, внештатным журналистом для ряда антиправительственных сайтов и журналов, каким-то образом умудряясь не попасть в тюрьму, когда один проект за другим закрывался. Когда она позвонила ему, он дал ей адрес в Копотне, печально известном беззаконном и обнищавшем районе в юго-восточной части города, прижатом к Московской кольцевой дороге - МКАД.

“Вы уверены, что хотите выйти именно здесь?- спросил таксист, высаживая ее - туфли от Шанель, шуба и все остальное - перед старым многоквартирным домом коммунистической эпохи, на улице с потрескавшимся и лоскутным асфальтом. Рассвет только начинался, когда она шла, все еще ошеломленная и лишь смутно осознавая окружающее, во двор в центре квартала. Она увидела высокие белые стены, грязные, облупившиеся и покрытые оспинами. Поверхность двора представляла собой просто вытоптанную землю и щебень, из которого три веретенообразных, лишенных листьев дерева пытались вырасти между машинами, припаркованными там, где их водители могли найти несколько квадратных метров свободного пространства. С перил балконов свисало белье: дешевая одежда отвратительных расцветок и простыни, такие грязные, что трудно было поверить, что их когда-либо стирали. Она услышала, как с одного из балконов раздался голос: “Я здесь! - и как-то умудрилась подняться по лестнице, заваленной мусором и пропахшей водкой и мочой, к двери, где ее ждал Андрей, чтобы поприветствовать.

Женя проспала чуть больше часа и проснулась с раскалывающейся головной болью, чувствуя еще большую тошноту, а увидев в зеркале свое распухшее, обесцвеченное лицо, разрыдалась от горя и отчаяния. Она уже готова была сдаться, сдаться и снова приползти на коленях к своему жестокому и извращенному отцу и безнадежно беспомощной матери, когда вспомнила о последнем возможном источнике помощи: сводной сестре, которая была на десять лет старше ее и которую она никогда по-настоящему не знала, но любила еще меньше. Но время от времени они обменивались поздравительными письмами, и сестра Жени всегда прикрепляла к письму свой номер телефона, каждый раз с другим заморским кодом.

Женя понимала, что это ее единственный шанс. Ее единственная надежда выжить.

В Лондоне было три часа ночи, и Анастасия Витальевна Воронова, известная своим друзьям как Настя, еще спала, когда зазвонил телефон.

- Евгения?- сказала она, как только проснулась, используя полное имя своей сводной сестры, потому что она просто не знала ее достаточно хорошо, и едва узнавая приглушенный, отчаянный голос на другом конце линии. По ее мнению, Евгения всегда была избалованной, избалованной маленькой принцессой, дочерью трофейной жены, которую приобрел ее отец, когда обнаружил, что серьезно разбогател и хочет избавиться от всех следов своей обнищавшей посредственности, включая первую жену и дочь. Но, слушая рассказ Жени, Анастасия впервые почувствовала, что они действительно сестры. Потому что, хотя она редко становилась жертвой жестокости своего отца, она видела это достаточно часто. Именно вид беспомощности матери впервые воспламенил решимость Насти никогда не позволять мужчине избивать или запугивать ее; именно от этого исходили голод, стремление и неослабевающая сила воли, которые сделали ее такой, какой она была сегодня. Открытие того, что ее собственная сестра подверглась нападению, было достаточно, чтобы пробудить давно похороненные чувства и вновь открыть душевные раны, которые, как она думала, уже давно зажили.

“Не волнуйся, - сказала она Женьке. - “Я обо всем позабочусь. Во-первых, я хочу, чтобы ты отправились в квартиру моей матери. Я дам ей знать, что ты приедешь.”

“Но впустит ли она меня? Я имею в виду. . . он оставил ее ради моей матери.”

- Поверь мне, когда она услышит, что он сделал с тобой, она будет только рада помочь. Мы вызовем вам врача, и тебе понадобится сканирование мозга, чтобы убедиться, что у тебя нет ничего более серьезного, чем сотрясение мозга.”

“Как я могу заплатить? Он наверняка заблокировал мою карточку Amex.”

“Я же сказала, не волнуйся. Я могу заплатить за все, и если ты хочешь, когда все это закончится, ты можешь сделать мне небольшой подарок—ничего особенного - взамен.”

“Я бы с удовольствием, - сказала Евгения, чуть не плача от облегчения, что ей удалось связаться с кем-то, кто был добр к ней. А потом она вспомнила о темноте, которая все еще была снаружи. “Но . . . но что мы будем делать с папой?”

- Ничего, - сказала Настя. - Полностью игнорируй его. Не признавайте его существования. Пусть этот ублюдок попотеет. Но если настанет день, когда он снова начнет угрожать тебе, дай мне знать. Я позабочусь о том, чтобы, что бы мы ни делали с папой, он никогда, никогда этого не забудет.”