Читаем Хирург полностью

Зубчатый крючок Фолькмана – острый и тупой. Пластинчатый крючок Фарабефа. Пластинчатый крючок Лангенбека. Пластинчатый крючок Черни. Пластинчатый крючок Морриса. Крючок однозубый костный, острый и тупой. Крючок хирургический острый двузубый. Крючки хирургические четырехзубые, острые и тупые. Крючок для ретракции нерва.

* * *

Деньги не делают человека свободным. Они делают его неуязвимым.

Гостиница «Центральная» действительно оказалась жива. И никуда не делась. Задастая администраторша, освеженная невиданной тысячерублевой купюрой, лично сопроводила дорогого гостя в местный люкс (пятнадцать метров, шаткий стульчак, дохлые мухи, оргазмически взрыкивающий холодильник). И через час провела туда же круглого, негромкого человечка с непроницаемо-участливым лицом – юриста из городской консультации, заказанного Хрипуновым в номер вместе с кофе (администраторша, не растерявшись, приволокла из кухни алюминиевый чайник кипятку, банку «нескафе» и пару огромных сиротских чашек) и минеральной водой без газа (по очевидной невыполнимости просьба была деликатно оставлена без внимания).

Юрист Хрипунову понравился – несмотря на внешнюю умственную вялость, он с замечательным профессиональным равнодушием выслушал все указания, иногда позволяя себе кое-что уточнить – хоронить на Чернядьевском? Яссньк. Памятник мрамор или гранит? Яссньк. Квартиру продаем сразу? Яссньк. А если есть завещание? Яссньк. Собственно, прокололся он всего два раза. Один раз заметно дернулся, когда Хрипунов выложил три тысячи долларов – ваш гонорар и текущие расходы. Ну, это понятно, московский бы тоже дернулся, но только на тридцати. И еще один раз – когда Хрипунов распорядился деньги, вырученные от продажи родительской квартиры, разделить пополам. Одна часть – на долговременный уход за могилами матери и отца. Это возможно, я надеюсь? Прекрасно. На оставшуюся сумму, пожалуйста, приведите в порядок морг при городской больнице. Морг, недоверчиво переспросил юрист и даже вынырнул на мгновение на поверхность, плеснув пухлыми липковатыми ластами. Вы сказали – морг? Московский себе такого не позволил бы. Не та школа. Да, морг. Вас что-то смущает? Или в феремовской больнице больше нет морга? Нет-нет, все яссньк – юрист опомнился и снова сонно погрузился в пучину абсолютного легитимного покоя.

Хрипунов встал – вежливый, нездешний, равнодушный. Синие джинсы, белая визитка, оранжевые глаза. От детства остался только черный завиток на макушке – против солнца, против часовой стрелки, потом сразу – по. Как будто кто-то провел пальцем, рисуя на хрипуновском темени знак бесконечности. Как у вас забавно растут волосы, Аркадий Владимирович! Это, верно, к роковой любви. Может, мы гелем зафиксируем? Ну, как угодно… От усталости и дрянного кофе Хрипунов видел все вокруг с небывалой, кристальной четкостью, но звуки из этого промытого сияющего мира доходили с еле ощутимой и очень неприятной задержкой. Будто Хрипунов находился внутри многогранного заторможенного эха. Духотища какая. Только бы не заболеть в этой дыре.

Юрист тоже вскочил, с неожиданной для его комплекции проворностью зашебаршил бумагами, проверяя подписи и печати. Был оч приятно познакомсс. Если не хватит денег, сообщите. Я перечислю, сколько нужно. Яссньк. До свидания. Оч приятно, Аркд-Димирыч… Как только он мягко прикрыл за собой дверь, Хрипунов сообразил, что не спросил самого главного – про дядю Сашу; вполне вероятно, что он еще жив, надо было узнать хотя бы уаадрессс – последнее слово провыло в голове со знакомой подлой протяжностью. Господи, только этого еще не хватало, пожалуйста, только не сейчас! Хрипунов через край сыпанул в чашку растворимого порошка, плеснул воды, и на бурой поверхности тотчас закрутилась маленькая комкастая воронка. Черт, вода совсем остыла. Вот ведь гадость. Мне нельзя спать. Нельзя. Неуэльзиаааааааааааааааааа.

Хрипунов захлебнулся горячим воздухом, закашлялся, прикрывая ладонью скрипнувший рот. Песок. Крошечное, как горошина, белое солнце. И вялая, безмолвная груда на горизонте. Это не горы. Это лежит там кто-то. Я знаю. И не надо туда смотреть. Не надо, и все. Не смотри. И не спать. Мне нельзя спать. Я и не сплю. Слишком жарко, чтобы спать, что они топят, как ненормальные, – надо хоть свитер снять, а то сварюсь. Хрипунов непослушными руками потащил ткань через голову, ощущая, как шуршит и потрескивает наэлектризованная шерсть. Боже, жара какая. Никаких сил.