Читаем Хирург полностью

Никогда Хасан не скучал так отчаянно, как в дни этих фидаинских приемов. Смешно сказать – поначалу, едва придумав трюк с последним пунктом отбора, он волновался куда больше своих бесноватых горцев. У него даже ладони потели – честное слово! – когда в дом к нему вводили очередного мосластого избранника, который, прежде чем пасть перед владыкой ниц, успевал прощупать изумленными глазами маленькую прохладную комнатенку с каменным лежаком в углу и истертыми от времени дряхлыми подушками – а ведь наш Хасан вряд ли живет лучше, чем самый нищеблудный горшечник. Как они все этим гордились! Подчеркнутым аскетизмом своего вождя. Скромным и щеголеватым, как полуфренч.

– Поднимись, – тихо говорил Хасан распластавшемуся солдату.

Ты можешь задать мне один вопрос о своем будущем.

Любой.

Да, когда-то на этих словах у него у самого пересыхало горло. Сколько было споров, сомнений – подумать страшно! Голос был против – зачем будущее голодранцам, которые всю жизнь жрут один и тот же вонючий сыр? Они не понимают, что такое время, им все равно не за что зацепиться, они плавают в своей жизни, как тупое дерьмо в мутной воде. Оставь их, Хасан, ты придумал скверную шутку, никто не захочет играть в эту игру. Ни здесь, ни наверху. Собачий поводок, безмозглая дудка, – шипел в воздух перед собой ибн Саббах, и люди вокруг него цепенели от ужаса, – разве я спрашивал твоего мнения, разве я хоть раз говорил, что вообще верю в то, что ты существуешь? Твое дело передать информацию, так передай информацию и перестань наконец поджаривать мои мозги, ты, дурацкий полупроводник!

Они препирались яростно и азартно, словно дети, не поделившие коробку с разноцветным «Лего». Но Хасан оказался упрямее. И голос, вдосталь потоптавшись на его болевом пороге, был вынужден уступить и исчезнуть на пару дней – в ту пору ибн Саббах частенько пытался сообразить: если скорость распространения звука в воздухе при комнатной температуре составляет примерно 1220 км/ч, а голос при столкновении с проблемой, выходящей за пределы его компетенции, отправляется в совещательную командировку в среднем на сорок восемь часов (плюс минус незначительные временные обрезки), значит, Тот, с кем голос консультируется, находится от Земли на примерном расстоянии…

Вы не поверите, но понадобилась куча времени, чтобы эта смешная задача перестала его интересовать. Куча времени и очень много боли.

А голос, разумеется, вернулся. Он всегда возвращался. И дал Хасану добро – тоже, как всегда. Собственно, Хасан и припомнить не мог, чтобы ему хоть раз запретили что-нибудь всерьез. Только на этот раз в протокольной формуле одобрения (пусть будет так, досточтимый Сейид и Даи Кабира, Хасан ибн Саббах, да продлит Аллах твои дни), дебильной и засахаренной, как любая протокольная формула, впервые прозвучала не слыханная прежде Хасаном искра хрустальной иронии.

– Ты издеваешься что ли? – угрюмо поинтересовался ибн Саббах.

– Нет, ответил голос. Ни капельки. Ты же сам этого хотел. Так получи.

И получу, – настырно сказал Хасан ибн Саббах, чувствуя, как сосет под ложечкой неприятное и незнакомое чувство. Потому что раньше Бог Хасана никогда не смеялся. Никогда.

* * *

Зонды. Зонд для адаптации концов разорванного слезного канальца, левый, правый (комплект). Зонд для аттика. Зонд желудочный для разделения спаек при операциях. Зонд зобный с отверстием. Конический для слезного канала. Зонд маточный. Зонд носовой Воячека пуговчатый. Носовой копьевидный. Хирургический желобоватый с пуговкой. Хирургический пуговчатый с ушком. Зонды для взятия соскоба. Зонд анатомический трупный с делениями.

* * *

Ступенька, ступенька, скрип, ступенька. Коридор. Тяжелый запах – Хрипунов подумал, что ТОТ САМЫЙ, но нет – кишащие опарышем кошки на пустыре благоухали сладко и концептуально, словно парфюм Paloma Picasso, а в морге было просто трудно дышать, потому что к сердцу Palomы примешивались жесткие альдегидные ноты смертного страха и формалина. Потом дядя Саша как-то сказал, что единственное, к чему невозможно привыкнуть, – это трупный запах. Амундсен говорил то же самое про холод. Хрипунов уже в двенадцать лет знал, что единственное, к чему невозможно привыкнуть никогда, – это сама жизнь.