Читаем Химера полностью

К концу моей речи утративший дар оной, застывший и безжизненный Прет совсем замер, словно предвкушение Медузы наполовину сработало за ее взгляд. Я откланялся, побродил, чтобы добить день, по городу, покормил на скамьях в парке удачливых голубей арахисом – там меня и настигла обусловленная постом легкая обморочность, пораньше вернулся без ужина в храм.

Подрагивающее мерцание, наводка на резкость, подстройка; чуть-чуть старых царапин и помех; потом что-то загудело на высокой ноте, и в облике Полиидовой дщери отчетливо появилась светлая Афина. Но это была совсем другая Сивилла! Сероглазая, спокойная, безупречная, высокая, она целомудренно остановилась в нескольких метрах от моей постели и говорила откровеннее, чем когда-либо в роще Афродиты.

– На это ушло какое-то время. Итак, теперь уже Беллерофон, не так ли?

Я прилагал все усилия, чтобы заговорить, ибо, хотя в моем видении было достаточно очевидно, что Сивилла – переодетая богиня, я понимал, что подобные маски обладают собственной реальностью – Полиида в виде рукописи можно было читать, пересматривать, комментировать, – и страстно желал оправдаться за свое былое поведение и его плачевные последствия. Но в то время как голос Афины становился все отчетливее, мой собственный мне изменил.

– Бедная Антея, – сказала Сивилла. – Потеряв от отчаяния рассудок, она сейчас ширяет на склоне горы гиппоман. Как жаль, что ее не было на моем месте в ту ночь, в роще. А ты, конечно, здорово поднаторел – в сдержанности, если не в человеческом сочувствии, и Обуздание, похоже, вполне подходящее название для этой игры. Вот уздечка. – Она бросила мне легкую золотую цепочку. – Пегаса найдешь на заднем дворе. Не завидую предстоящей тебе жизни – я бы лучше умерла, как твой братец. Однажды и ты этого захочешь. Пока.

– Нет! – обрел я голос, сел, чтобы умолить ее остаться; мне нужно было столь многое спросить, столь многое объяснить.

– И-о-о! – безумно не то заржала, не то заскулила Антея рядом с тюфяком, ее тяжелое обнаженное тело пятналось полной луной; наконец добралась до меня и, надо мной изогнувшись, принялась покачивать и подмахивать крупом; по ее ягодицам так и перекатывались яблоки лунного света. Уздечка была у меня в руке; я бежал.

Почему? Что? Почему. Почему? Так иногда спрашивала Филоноя, когда я домучивал ее до этого момента. "Ты получил то, что хотел, а бедная моя сестра была на жутком взводе. Почему ты сбежал?" И, будучи Филоноей, она не могла не выдвинуть свои доводы: уважение к Прету и законам гостеприимства, нежелание оскорбить Афину, озабоченность, что драгоценный Пегас может улететь, невозможность избавиться от воспоминаний о тех диких кобылицах в роще… Да? Ну да, придерживаясь своего текущего плана по отваживанию Филонои, я сказал: "А кто мог бы пойти на это с навязывающейся всем подряд бабенкой из тех, кому за сорок? Тем более начинающей полнеть?" На что она, сама за тридцать пять, отвечала: "Некоторым никак не смириться с благородством мотивов. Ты был робок поначалу и со мной, помнишь?"

Будучи амазонкой, Меланиппа разрывается на части между восхищением великодушной благожелательностью покойной жены своего любовника и огромным желанием раскровянить ее покорные голяшки. По крайней мере, Антея набралась достаточно духа, чтобы назвать тебя мерином, закричать: "Насилуют!" – и сделать все от нее зависящее, чтобы тебя убили; в Амазонии за Сексуальный Отказ нуждающейся ты бы лишился своих яичек. Это очень серьезное преступление.

У Беллерофона свои доводы – которые должны быть тебе известны, если ты знаешь, что случилось, до того как я об этом рассказываю.

Почему ты поначалу был застенчив с Филоноей? Ты говорил, что был похотливым юнцом, любимчиком Афродиты, но за последние три-четыре десятка страниц только и делал, что робел перед мохнатками.

Ты, значит, этого не видишь; а то я боялся, что ты становишься Полиидом, к чему свойственно тяготеть всем по ходу этого рассказа. Все соображения Филонои приемлемы, как приемлемы и другие, но в первую очередь, клянусь, я отключился, чтобы во все это включиться:

Антее не находилось места среди моих героических свершений, вот что единственно шло в счет. Будь она самой Меланиппой, я поступил бы точно так же.

Ты знаешь, как обезоружить амазонку. Когда ты насиловал "Меланиппу" – тогда, несколькими месяцами позже, – героическим ли то было свершением?