Читаем Химера полностью

Я согласился, ей мой апофеоз ничего не сулил – если не считать удовлетворения, которое мог бы доставить ей тот факт, что она была его участницей, – конечно, купаешься в лучах чужой славы, но не нужно пренебрегать и этим: взгляни, куда это завело твоего папашу; взгляни, как (покойный оплакиваемый) Делиад расцвел когда-то пышным цветом в сиянии предопределенной судьбы своего близняша; взгляни, как ты сама, когда мы втроем резвились в этой роще в разгар светлого утра наших жизней, сказала: "Беллер может овладеть Коринфом точно так же, как и мной: взяв его, когда пожелает". "Давай-ка его сюда. Сив", – заключил я.

– Ты шутишь?

– Пардон?

Она зашлась улюлюканьем ровно сова.

– По крайней мере ты достаточно эгоистичен, чтобы быть героем! А что случится со мной, тебе абсолютно насрать? Или с твоей женой и ребятишками, когда ты зашлепаешь крыльями к небесам? Ты даже не помнишь, что твою матушку зовут Эвринома, а не Эвримеда! И, Господи Иисусе, тут и не пахнет тем, чтобы ты принес хоть какую-то пользу людям'. Что хорошего сулит хоть кому-нибудь то, что ты сделаешь для другого?

– Сивилла же у нас ты, – откликнулся я. – Разгадывать все это не моя работа. Мое дело – быть Легендарным Героем, и точка, а для этого необходим гиппоман из амулета, так что, хочешь не хочешь, я буду вынужден пригрозить тебе вот этим самым мечом. Если хочешь взглянуть, могу показать тебе Схему; нарисовал ее не кто-нибудь, а твой отец. Ну-с, а теперь прояви, пожалуйста, свое златосердие и помоги своему былому дружку Беллеру стать бессмертным, каких бы жертв от тебя это ни потребовало. Я это оценю. А что касается имени маменьки, по мнению одних, это Эвримеда, другие же считают, что ее зовут Эвриномой, довольно частое расхождение в случае второстепенных персонажей мифов и легенд; коли на то пошло, разными именами нередко наделяют и самого героя: Делиада, например, звали также Алкимед, что, как мне кажется, значит "большемудый", и Алкмен – "могучий как луна". И еще Пиреном, в честь источника муз у нас на акрополе. Вот так-то. Я зову ее просто мама. Пардон?

– Герой, который то и дело просит пардону, – процедила Сивилла, но с зевком протянула мне амулет.

Я поцеловал ее, пряча амулет в карман, в щеку.

– Большое спасибо. Ей-богу.

– Еще бы. Вот тут специальное авиаписьмо твоей хозяйке на следующей остановке. Не подглядывай. А теперь проваливай отсюда и оставь меня моим мужланшам да пропойцам.

Не совсем "прощай" Персея Медузе, но я поблагодарил ее еще раз и обещал, когда окажусь, доставив письмо (в качестве адреса на нем значилась одна прописная альфа), на небе, замолвить за нее словцо перед Афродитой, точно так же как собирался наряду с благодарностью попросить у Афины, чтобы она сделала что могла для Эвримеды/-номы и Филонои.

– Пока.

– Чтоб ты дважды сдох, – сказала Сивилла, отмахиваясь от настырного роя дрозофилл, обычно вившегося вокруг ее головы. На кого, на меня или на него, направлено это жутчайшее проклятие, я решил тогда – и никогда не передумаю – не задумываться. Я открыл амулет, перекинул ногу через Пегаса, протянул ему гиппоман и повис на уздечке, судорожно цепляясь за свою жизнь, пока он бестолково бился как оглашенный о небосвод, словно обезумевший мотылек в закрытой комнате. В первый и последний раз в жизни я страдал от воздушной болезни, – один Зевс знает, где собирала Сивилла этот урожай. Я быстрехонько расстался и со своей осанкой, и с завтраком, у меня начались галлюцинации, жуть. За всю свою полетную юность ни разу не терял я, словно подбитый, высоты, как сейчас, когда Пегас с ржанием ввинчивался в штопор, ввинчивающийся в лимонный сад неподалеку от какого-то города.

Не Олимпа. Я очнулся весь в синяках и ушибах, все болело, голова кружилась, никаких признаков Пегаса, еще менее – смазливенькой Каликсы, готовой по-жречески вернуть меня к жизни любовью и лимонно-яичным супом. Я находился в той самой каменистой роще, кровоточа смертной своей кровью из полудюжины царапин и садин; даже в те пять минут, пока я еще не признал Тиринфа, я не мог себе даже представить, что крушение потерпел где-то не на Земле. Я застонал и, чтобы не попасться более чем один и шесть десятых раза на одну и ту же удочку, распечатал послание Сивиллы. "Прошу, верни подателя сего письма к жизни", – скупо гласило первое из соподчиненных предложений; второе лучше не брать в голову до моего Второго Отлива. Из-за дерева, нетвердо сжимая в руках короткий меч, вышел бледнолицый щеголь в доспехах по последнему слову моды и прошепелявил: "Меня жовут Мегапент, я наполовину полубог, шын тшаритшы Шфенобеи от полубога Беллерофона и убийтша липового легендарного героя Першея. Под штрахом шмерти прикажываю тебе ждатьшя – и перештань вшкрывать швои тайные пошлания, пожалуйшта".

Я снова застонал. "Что за напасть".