Читаем Химера полностью

И утро прекрасное, напоенное свежестью, сильным запахом трав, звонкой ясностью красок, незамутненных городским смогом. Зубцы гор позолочены солнцем. Оно еще не встало, оно еще только набирается сил, чтобы выплыть из-за хребта, но предвещает свое появление, нет, явление нарастающей лавиной света.

Штейнберг не дал Круглову проспать этот торжественный акт природы — растолкал Георгия Петровича, безжалостно заставил подняться, повел на окраину Гаджинки, через мостик над быстрым потоком, в долину, на зеленые холмы.

Теперь они идут по колено в травах навстречу солнцу, ослепительно взошедшему, затопившему киноварью и золотом горную седловину.

— Да-а, — выдыхает Круглов, остановившись. — Здорово! И ты каждый день начинаешь вот так?

— Стараюсь, — говорит Штейнберг. Он в соломенной шляпе с растрепанными полями, в темных очках. Стоит, опираясь на сучковатую палку.

— Ишь солнцепоклонник. А в горы все еще ходишь?

— Из горноспасательной службы я ушел. Мне уже семьдесят, к твоему сведению.

— Да, — говорит Круглов, помолчав немного. — Два зажившихся на свете старика. И сколько это будет продолжаться, как думаешь?

— Об этом думать не надо. Ну, полюбовался восходом? Пошли обратно. Вера уже варит нам овес.

Они идут, не торопясь, к поселку.

— Не могу не думать об этом, — продолжает свою мысль Круглов. — Послушай, имею сделать заявление…

— Как говорят в Одессе, — вставляет Штейнберг.

— Шутки в сторону, Ленечка. То, что мы с тобой сделали, имеет значение эпохального открытия. Стабилизировать организм в пору его расцвета, на долгие десятилетия затормозить старение…

— Чтобы в один прекрасный момент рассыпаться в прах, как та высокогорная химера.

— Этот момент, возможно, и наступит, мы ведь точно не знаем… Но разве не компенсирует, не перекрывает его с лихвой долгая полнокровная жизнь без старческих немощей, без кряхтений, без слабости, которая валит человека на попечение родственников, если таковые есть, и хорошо еще, если готовы нести обузу?

— Да, конечно, но не приходило ли тебе в голову…

— Погоди, я доскажу. Открытие огромное. И оно подтверждено нашим с тобой опытом. Ты в свои семьдесят крепок, как… ну, как эта твоя палка. Я тоже не жалуюсь. Физически мы в хорошей форме. Многолетний результат налицо, и мы обязаны отдать наше открытие людям, так? Это оказалось трудно. Нам не поверили, нас разгромили братья-ученые. Нашу статью забодали завистники, ненавистники. Но кому легко давалось новое знание?

— Луи де Бройль, — замечает Штейнберг, — очень верно сказал: «Каждый успех нашего знания рождает больше проблем, чем решает их».

— Леня, мне нужен твой совет. Ты помнишь Змия? Ага, помнишь. Он теперь завлаб в рогачевском институте. Так вот Змий зовет меня на работу в свою лабораторию. Младшим научным. Но это — плевать. У них тема — внутриклеточная сигнализация. Помнишь, мы попутно касались…

— Понятно. Ну что ж, пойди к Змию. Может, выбьешься в старшие научные.

Круглов останавливается, заступив дорогу Штейнбергу и вперив в него сердитый взгляд.

— Слушай, Штейнберг, ты способен понять, что разговор идет серьезный?

— Ладно. Продолжай. Только сойди с тропинки.

Двинулись дальше, и двинулись перед ними их длинные тени по травам. А в травах весело, трудолюбиво стрекочут кузнечики.

— Так вот. У него в лаборатории приличное оборудование, виварий, есть приборы, которых я и не знаю. В общем, как раз то, что нужно, чтобы закончить наше исследование. Завершить работу надо, Леня.

— Может, и надо. Но — без меня.

— Я не зову тебя в лабораторию. Знаю, тебя невозможно отодрать от гор. Но давай обдумаем, разработаем методику. И кстати, нужен вероник. У меня не осталось ни капли.

— Дам тебе весь вероник, какой есть. Две бутылки. А за кустарником химеры больше не полезу. Это высоко очень, за Науром, траверс трудный.

— Только в одном месте эта химера растет?

— Больше нигде не встречал.

— Ну хорошо… То есть, наоборот, плохо. Двух бутылок ненадолго хватит для работы с обезьянами… Да и нам с тобой тоже ведь нужен вероник для подзарядки.

— Нет. — Штейнберг, идя по мосту, легонько постукивает палкой по перилам. — Мне больше не нужен.

— Что ты хочешь сказать? — смотрит на него Круглов.

— Хочу сказать, что вышел из игры.

— Ты не можешь выйти из игры, пока жив.

Теперь Штейнберг останавливается. Они стоят на мостике, под ними шумит, прыгает по камням бурливая речка.

— Дорогой мой Юра, ты все правильно сказал, да я сам так думал, когда мы шли к открытию…

— Шли и пришли.

— Наше открытие надо закрыть.

— Повтори, пожалуйста, — мягко, даже вкрадчиво просит Круглов.

— Ты не ослышался. Мы не имели права вмешиваться в природу человека.

— Этика не позволяет вмешательство во вред человеку. Но мы не генной инженерией занимаемся, мы не лепим из разных генов злобные химеры. Наше открытие — во благо человеку.

— Нет, Юра. Непозволительно любое вмешательство. Нельзя переделывать то, что создано природой.

— Скажи еще: Господом Богом.

— А хотя бы и так.

— Если б человечество придерживалось этой догмы, мы бы с тобой жили в пещере, носили звериные шкуры и бегали с длинным копьем за антилопой.