Читаем Химера полностью

А метель все метет. Нелегко уличным фонарям, в ореолах тускло-желтого света, разгонять вечерний мрак в такую непогоду. Нелегко Глебу Алексеевичу Рогачеву ехать в своей «Победе» сквозь очередной снежный заряд. Но вот перед ним, в расчищаемом «дворником» полукруге стекла, возникает неоновая вывеска «Пельменная». Красноватым светом неона освещена ожидающая на краю тротуара фигура в шубке, в огромной шапке.

Рогачев выскакивает из машины, открывает правую переднюю дверцу.

— Ради бога, простите, Машенька, что заставил ждать. Вы видите, какая метель, приходится ползти, а не ехать.

— Ничего. — Маша, стряхнув с шапки снег, садится в машину. — Я только что вышла из дому.

Они едут, Рогачев сосредоточенно ведет машину.

— Это все негры, — говорит он. — Это они привезли к нам такую погоду.

— Типичную для Америки, вы хотите сказать?

— Именно это. Хорошо еще, что не занесло снегом «Пельменную». А то бы я не нашел вас.

— Знаете, Глеб Алексеевич…

— Просто Глеб.

— Знаете, просто Глеб, моя жизнь привязана к пельменям. С готовыми пельменями никакой возни, кинула в кипящую воду, и они варятся. Очень удобно в нашей суетной жизни, когда вечно некогда. Тем более что Юра их любит.

— Счастливое совпадение.

— Так вот, и квартиру мы сняли, как нарочно, в доме, где «Пельменная».

— Как бы мне здесь не забуксовать… Ну-ка, тихонечко… Выскочили… Маша, а почему вы снимаете квартиру? Разве нет своей?

— Есть родительская, но…

— Понятно. А у Юры?

— Тоже родительская, но там живет его сестра с семьей. Вам, между прочим, как Юриному начальнику, следовало бы знать о квартирной нужде подчиненного.

— Первый раз слышу. Квартирная очередь у нас в институте большая и почти не движется. Но почему бы Юре не вступить в кооператив?

Маша в полутьме машины смотрит на Рогачева, подняв брови.

— Глеб Алексеевич, а хоть это вы знаете, какая зарплата у Круглова?

— Да… зарплата младшего научного… негусто… Я, между прочим, не раз предлагал вашему Юре соискательство. Он бы запросто написал диссертацию и защитился. Но он только отмахивался.

Маша молчит. Молча смотрит на приближающийся ярко освещенный театральный подъезд.

У себя в кабинете Рогачев читает, быстро перелистывая, машинописную рукопись. Дочитал, аккуратно поправил стопку листов, задумчиво похлопал по ней ладонью. На титульном листе напечатано:

Г. П. Круглов».

И ниже — длинный заголовок, начинающийся словами: «Рост активности нейронов под воздействием…»

Рогачев ходит по кабинету, заложив руки за спину. Задумался Глеб Алексеевич. Но вот он берет телефонную трубку и, прокашлявшись, набирает номер.

— Кто это? Змиевский, позовите Леонида Михайловича. А где он? В виварии? Так позвоните туда и попросите его зайти ко мне.

Вскоре, коротко стукнув в дверь, входит в кабинет Штейнберг. Старые друзья-однокашники пожимают друг другу руки, и Штейнберг садится со вздохом усталости. Рогачев придвигает к нему сигареты, пепельницу, чиркает зажигалкой.

— Похоронили Клеопатру? — спрашивает он.

Штейнберг кивает.

— Жаль. Очень жаль. — И после паузы: — Леня, я прочел реферат. В общем, по-прежнему считаю, что работа проделана серьезная. Но…

Рогачев медлит, усы разглаживает. Штейнберг ждет с отсутствующим видом, обильно дымя сигаретой, зажатой в уголке рта.

— Но во-первых, — продолжает Глеб Алексеевич, найдя нужные слова, — неясен механизм воздействия вашего вероника на подкорковые структуры мозга… как, впрочем, и химический состав самого вероника… И во-вторых. В выводах у вас есть тезис, который и раньше… — Он листает рукопись. — И раньше казался странным… Вот он: «Таким образом возникает мысль, что описанная выше подпитка нервных клеток энергией способна перевести их износ из обычной категории постепенности в ступенчатую категорию». — Опять пауза. — Я бы хотел, Леня, это уяснить.

— У нас был разговор о ступенчатости износа живой материи.

— Был. Но, согласись, одно дело — частный разговор, другое — доклад на ученом совете. Возникнут неизбежные вопросы. Я бы хотел быть к ним готовым.

— Отвечать-то на вопросы придется не тебе, а нам с Кругловым.

— Да, отвечать придется вам… Ну, как угодно, — завершает беседу Рогачев.

Штейнберг гасит сигарету в пепельнице и говорит, поднимаясь:

— Очень плохо, что Клеопатра померла.

— Да уж конечно. Кто бы подумал, что макака способна окочуриться от простуды.

— Она была нашим главным аргументом. Ну да ладно. Жизнь, как всегда, изобилует неожиданностями.

— Это верно, Леня.

Оставшись один, Рогачев некоторое время снова вышагивает в задумчивости между книжным шкафом, столом и окном. Потом выходит из кабинета, быстро идет по коридору и открывает дверь с табличкой «Зам. директора по науке Чистяков В. К.».

— Можно к вам, Валентин Кузьмич?