Читаем Химера полностью

Маша впускает Круглова в свою комнату рядом с кухней, запирает дверь на ключ, зло говорит:

— Старая стерва! Активистка паршивая! Думает, раз она никому не нужна, значит, ей все позволено!

Круглов привлекает Машу к себе, целует.

— Брось. Ну ее к черту. Я тебя люблю.

Маша закидывает ему руки за шею.

— Юрочка, миленький… А почему глаза грустные?

— Потому что долго в трамвае ехал, от тряски живот разболелся.

— Нет, правда, Юра, что-нибудь случилось?

— Смотри, что я принес, — развертывает он сверток.

— Булочки!

— Не просто булочки. С маслом!

— Ах ты, мой умненький! А я уже чайник налила. — Она включает электрический чайник. — Сейчас закатим пир. Винегрет будешь? Садись, ешь.

— Машенька, как здорово, что мы дипломы защитили и госы свалили, — говорит Круглов, быстро управляясь с едой. — А я уж думал, что никогда не окончу биофак. Ужасно надоело учиться.

— Дай еще положу винегрету. Учиться надоело, теперь придется учить. Говорят, много заявок из школ области. Распределят меня куда-нибудь в Вырицу или Любань учительницей биологии.

— Ну и чем плохо — детишек учить?

— Тебе-то хорошо. На тебя будет заявка из Физиологического института.

— А я откажусь и поеду с тобой в Любань.

— Пей чай, Юрик. Ни в какую Любань ты не поедешь. И я не хочу. Ой, Юрка, изволь сейчас же рассказать, что у тебя произошло. Я же вижу.

— Да у меня-то ничего. А вот в лаборатории у нас… Штейнберга исключили из партии. — Круглов вскакивает, ходит по комнате. — Он и отступник от павловского учения, и клеветник… Мне казалось, они с ума посходили…

— Юра, это после павловской сессии. Помнишь, мы говорили на днях: теперь, после разгрома Орбели, начнут всюду искать…

— Встает этот гад очкастый, Данилов, и говорит: Штейнберг топчет советскую науку. Топчет, видите ли! Дескать, наша наука только тем и занята, что выискивает приоритет, — такое заявление мог сделать только антипатриот, космополит…

— Юра, сядь. Не кипятись.

— Но Данилов — ладно. Завистник, бездарность. Но когда серьезные ученые, Котельников, Саркисян, обвиняют его в вирховианстве, в идеализме… Такое несут! Уши вянут! И ты посмотрела бы, с каким благородным негодованием…

— А Штейнберг что же — молчал?

— Если бы! Ему прямо говорили, чуть не упрашивали: признай ошибки, покайся. И не подумал! Я, говорит, в партию вступил в сорок втором, в блокаду… Он ведь зенитчиком был под Ленинградом, знаменитая батарея, полста сбитых самолетов… Обвинение в космополитизме, говорит, так же нелепо, как если бы я сказал, например, что Данилов украл микроскоп. С презрением отметаю. Что же до обвинений в отступничестве от павловского учения, то — ни одного же факта! Давайте говорить как ученые, а не как попугаи, затвердившие одну-две фразы! Вот так… еще больше взъярил собрание…

— Юра, а ты?

— Что я?

— Господи, фронтовики! Что же вы друг за дружку-то не заступаетесь?

— А кто я такой? Лаборант ничтожный. Разве мог помочь Штейнбергу мой голос?

— Нет, конечно… И потом, ведь это…

— Наверное, надо было все-таки… — Круглов мучительно потирает лоб. — Надо было мне взять слово, хоть это и нелепо… Рогачев! Вот кто мог бы помочь. Кандидат наук, завлаб, ему большое прочат в науке будущее. Но и он отмолчался.

— Юра, я понимаю, это опасно — идти против течения…

— Не знаю… Понимаешь, это какая-то не такая опасность, с которой мы управлялись на войне. Не явная…

— Да, да! Нельзя лезть на рожон. Ой, Юрка, перестань метаться! — Маша притягивает Круглова к себе. — Господи, какой потерянный! Обними меня…

Потом в постели они продолжают разговор. Круглов, дымя папиросой, размягченно философствует:

— Что есть жизнь? Жизнь есть радость слияния душ и тел. Эту радость дает женщина. Значит, жизнь — это женщина.

— Ну, знаешь, — посмеивается Маша, уткнувшись носом ему под мышку, — для нас это немножко наоборот.

— Тебе лишь бы спорить. Жизнь есть женщина! Машенька, давай поженимся.

— Ох, Юрочка, не торопись.

— Ну чего, чего ты тянешь? Пойдем завтра и распишемся. Все равно ведь не уйдешь от судьбы.

— Ты — моя судьба? — улыбается, потягивается Маша. — Как славно… Миленький, давай сперва устроимся, работать начнем… зарабатывать…

— Да заработаем! Я знаешь как буду вкалывать? Уф! И на хлеб с маслом заработаю, и на шмотки.

— Шмотки, Юра, мне нужны. — Она приставляет палец к его носу. — Я хочу быть хорошо одетой. — И, повторяя жест: — Хочу, чтоб мой муж не бегал в засаленном кителе…

— Завтра же отдам китель в чистку.

— И придешь на факультет в тельняшке? — смеется Маша. — Юрочка, потерпи немного. Получим распределение, устроимся — тогда и поженимся. Ладно? И хватит дымить. — Она отнимает у Круглова папиросу, тушит в пепельнице. — Юра, завтра же узнай, пришла ли на тебя заявка из института.

— Наверное, пришла. Но, понимаешь, Штейнберг из института уходит, а без него даже не знаю…

— Господи, какая разница? Работа без него не остановится. Дадут тебе тему, врубишься в нее, ведь ты, я знаю, упорный. Защитишь кандидатскую. Слышишь, Юрик?

— Знаешь, один знакомый парень зовет меня на мясокомбинат.

— Тебя не возьмут, — веселится Маша. — Ты недостаточно упитанный.