Читаем Химера полностью

- Я могу вернуться, - сказал я. И еще: - Спасибо, чертовски большое спасибо, Каликса. За все.

Я чуть было не добавил "ей-богу", но комок в горле избавил ее от этой заключительной бестактности. В проходе за I-A висела прозаически пурпурная туника, я облачился в нее, оставил свою жрицу проливать капли любви и на цыпочках удалился прочь, на миг задержавшись у последнего (еще не врезанного) наброска - второго панно II-F. Поперек него, словно на рекламном щите, она небрежно набросала: ПЕРСЕЙ ЛЮБИТ…- некоторая неточность. Несколько ранних пташек-туристов приблизилось со стороны просторного пустого пространства, которое со временем заполнят II-F от 3 до 7 и II-G. Еще не войдя в мою историю, они не узнали ее героя; а я (узнанный часом позже, когда плыл в нанятом дау вниз по желто-зеленому, как зеленый горошек, Нилу), в свою очередь, поленился прикинуть, выглядел ли кто из них достойным ее искусной хроникерши - и моей спокойной, космической ревности.

- Ты по-прежнему ее ощущаешь?

Так будет вечно; тут ничего не поделаешь. Виноват.

- Я не просила тебя извиняться.

Так будет вечно; тут ничего не поделаешь.

"Иоппа - и точка", - сказал я лодочнику, который предложил остановиться для отдыха в Мемфисе и объехать семь устий реки. В Фаросе на берегу, словно бородатый маяк, возвышался Морской Старец, но мне не требовалась помощь шкипера: ориентируясь по свету падающих звезд, я уверенно держал курс на восток. Две трети моего рассказа были сказаны, все его откуда и где; что же касается куда, я знал только, что мне надо еще раз - и окончательно - встретиться лицом к лицу с Андромедой: чтобы любить или убить, привет-пока, ее как-бишь-его, дабы я знал, когда попаду в II-F-3. Каликса осталась позади; несмотря на то что она еще раз спасла мне жизнь, я предполагал, что лишился и новой Медузы, поскольку тесно сцепленные любовь и благодарность задрапировало кибисисом сомнение. Не говори этого, я отнюдь не извиняюсь, точно так же я убеждаю, что так оно все и было, и самого себя; пусть второй мой рассказ и в самом деле окажется вторым, а не просто разъяснением первого; пусть новому диалогу предшествует отрывок монолога…

- Идет. Я больше ничего не скажу.

По крайней мере до эпилога; скорее бы пришел его час. Мой неряха-лодочник, причаливая на следующее утро в Иоппе, указал на риф, где была накрыта Кету на закуску светлокожая Андромеда, пока не явился могучий Персей, ну и так далее. Не такая уж она была светлокожая, поправил его я. В одиночку наняв все его судно, да еще и безо всякого груза, отвечал он, я заплатил вперед за ночное путешествие: я что, бывал здесь, как и он? Чтобы сохранить анонимность, я предоставил потрепанному морскому волку выболтаться; даже когда он в непристойнейших выражениях описывал наготу моей будущей невесты, пококетничать с которой я, собственно, на его взгляд, и слетел вниз, я не пырнул его ножом, а только дал себе зарок описать Каликсе в письме еще один доселе забытый волосок, вплетенный в мою историю: пока свежий морской бриз не зашевелил ее волосы, я принимал Андромеду за мраморную статую. Моряк ошибочно истолковал мою улыбку как ухмылку и поведал мне то, что, по его словам, было известно на берегу всем и каждому: что та самая Андромеда блядует ныне в Иоппе со своим новым дружком; что пялит ее и некий Галантий, как говорят содержанец Кассиопеи; что старшая царица обезумела от ревности и принесла Аммону гекатомбу, моля бога наслать еще одного Кета, дабы на волне протестов против его нового явления она могла перепринести в жертву свою любвеобильную дочь; что… но это что стало последним, которое он прочтокал: к черту пассивность, я проткнул его кортиком и скормил акулам, после чего в одиночку направил свой дау в гавань.

Весь тот день я пробродил по городу в надежде что-нибудь разведать, скрываясь, как и моя ненаглядная пустынница, под капюшоном, пока, уже ближе к вечеру, не припомнил ее совет. Тогда я отбросил капюшон и отправился прямиком к воротам дворца, где заявил смуглому стражнику, что я - сбившийся с пути царь Персей, прошел во двор и, усевшись на ближайшую же скамью, стал ждать, что будет. И был голос: из-за живой изгороди позади меня, где старый Кефей выращивал овощи, донесся старческий голос, я узнал его:

- Добрый вечер, добрый, надеюсь, вечер. Похоже, тут кто-то есть. Глаза и уши уже не те, ни на что не годятся…

Я перешагнул через изгородь.

- Это я, старче.

С годами совсем усохший, Кефей восседал на грядке с овощами и на самом деле обращался скорее не ко мне, а к рассаде, продолжая рассуждать, словно меня тут и не было:

- Кажется, я был здесь всегда. Я иду, похоже, по тому же кругу, что и наши поля, чередуюсь, как мои посевы, спустя какое-то время одно не отличишь от другого. Ну да, жаль. Застал врас…

Я похлопал его по плечу.

- Я начал было говорить, - сказал он, - что ты застал меня врасплох, как однажды вечером сделает и Персей…

- Сир, я и есть Персей! Персей? - Мои глаза подернулись слезами, его невидяще пялились сквозь меня.