Читаем Харизма полностью

  Тело вынесло на берег. Вода шлепала, накатывала желтыми барашками мелких волн, поднятыми катером рыбной инспекции, на щегольские, дорогие туфли. Даже не присматриваясь к туфлям, я знала, что они на два размера больше истинного размера ступни шимпанзе, и что их закругленные носки набиты бумагой.

  Теперь - размокшей бумагой.

  Возможно, при жизни шимпанзе и был крутым парнем в костюме за штуку, но после смерти стал всего лишь старым мокрым мертвым шимпанзе.

  Этакий тотем из плоти и крови для донных рыб, и песок взметнулся маленькими атомными грибами, когда его ноги-веточки поцеловали дно реки.

  Крапивский достал мобильник. Скоро здесь будет людно, прибудут все, вплоть до телевизионщиков. В мои планы это не входило.

  Я обернулась: на причале сидели парочки, половина голов повернута в нашу сторону. Сомневаюсь, что они видели много - в груде тряпья и мокрой шерсти на песке можно различить лишь груду тряпья и мокрой шерсти. Ничего страшного на первый взгляд. Мохнатые пальцы скрючены, лапы - два рычага игровых автоматов. Потяни за них и сорви Джек-Пот. Поза боксера. Трупное окоченение.

  - Господи, что у него с ногами? - спросил Гумилев.

  Он не обращался ни к кому конкретно. Я оценила, что он сказал 'ноги', а не 'лапы'.

  - Результат жестокого обращения?

  Крапивский держал мобильник у уха и смотрел на реку. У него были уставшие синие глаза в сетке морщинок. На лбу и щеках морщины напоминали высохшие устья рек - глубокие, длинные. Он сильно сдал за эти пять лет. Сколько ему сейчас? Сорок пять? Пятьдесят? Выглядел он на все шестьдесят - высокий, поджарый, сутулый, руки висят вдоль туловища плетьми.

  Гумилев опустился на корточки перед телом:

  - Они... они высохли? - он умудрился сделать из этого вопрос.

  - Похоже на то, - кивнул Крапивский и отошел от нас, что-то быстро забормотав в мобильник.

  Я привалилась к стволу ивы, глядя куда угодно, только не на шимпанзе. Я увидела достаточно, мои кошмары пополнились новыми образами, спасибо-пожалуйста. Идея снотворного теперь казалась просто восхитительной.

  - Не все люди относятся к очеловеченным животным как к равным себе.

  - А вы, Николай, считаете их равными себе?

  Гумилев помедлил, прежде чем ответить:

  - Нет. Но и не веду себя с ними, как распоследний ублюдок. Я уважаю их. - Он вновь уставился на ноги шимпанзе. - Можно переступить черту раз, другой, но на третий раз человек непременно заплатит увечьями или даже жизнью за свой длинный язык, скупость ума и плохую информированность. Никто не отнимал у мохнатых братьев когти и зубы.

  - Я слышала, в некоторых странах очеловеченных животных в принудительном порядке заставляют спиливать когти и стачивать клыки.

  - Да, но не в нашей. Знаете, Харизма, совсем недавно произошел этот случай: очеловеченный медведь, среднестатистический госслужащий, одурел от круглосуточного сидения за компьютером и перебирания контрактов на заказ велосипедов, сеток для волейбола и подобного дерьма. Одурел и отгрыз кисть своему боссу. Я был там. Так вот, медведь рыдал, как ребенок. Как ребенок, - Гумилев покачал головой. - Его сослуживцы, с которыми он делил офис, наделали в штаны от страха. Но, знаете, что я нашел самым... удивительным? Они наперебой тарахтели, что босс измывался над их мохнатым коллегой. Их босс был большим животным, чем очеловеченный медведь; он переступил черту два раза, и на третий лишился кисти. Это цена, которую ты платишь. - Николай вновь покачал головой.

  - Что с ним стало в дальнейшем?

  - С кем? С боссом или с медведем?

  - С медведем.

  - Суда не было. Его усыпили.

  - Что ж, вполне в духе нашего правосудия.

  - Бога ради, Харизма, медведь искупался в человеческой крови, слетел с катушек. Потенциально опасный, так-то.

  Я подставила лицо солнцу и постаралась проглотить застрявший в горле ком.

  - Интересно, за что этого парня так...

  - Откуда я знаю? - резко бросила я.

  Глаза Гумилева сузились. Я прикусила язык.

  - Что-то вы побледнели, Харизма. Выглядите не лучше нашего сегодняшнего улова.

  - Девушки любят слышать комплименты.

  - Но вы - Харизма Реньи, и вы не любите.

  Заклокотавшее в груди раздражение было моим спасательным кругом.

  - Окей, это уяснили. Николай, я поставлю подпись везде, где требуется, и чем быстрее, тем лучше. Не люблю опаздывать.

  - И, тем не менее, вы всегда опаздываете.

  - Прошу прощения? - повысив голос, нахмурилась я.

  - Они уже мертвы, когда вы приводите к ним. Приносить дурные вести - воистину ваше призвание.

  Мне хотелось наорать на Гумилева, ударить его и снова наорать. Ни того, ни другого я не сделала.

  - Мне очень жаль, - внезапно осипшим голосом сказала я.

  Николай поднялся с корточек и сделал шаг ко мне.

  - Харизма, я не хотел...

  Пряча мобильник в оттянутый карман плаща, сутулясь, вернулся Крапивский.

  Я сказала, что хотела бы поторопиться с бумажной волокитой. Голос дрожал. Я коснулась пальцами щеки. На перчатках осталась вода. Вода из моих глаз.

  Крапивский зыркнул на меня, потом на Гумилева, и прогремел:

  - Что ты уже успел наговорить?

  - Я лишь...

  - Не язык, а помело!