Читаем Харагуа полностью

— В каком-то смысле я нахожусь столь же далеко, как и Охеда.

— И где же?

— Не знаю, — с горечью ответила донья Мариана. — Я пыталась понять, где витает моя душа, но так и не смогла.

— Вы, христиане, такие странные... — заметила принцесса.

Ингрид промолчала в ответ, не желая объяснять, что дело вовсе не в религии, расе или культуре, это нечто более глубокое: как если бы она, проснувшись, вдруг обнаружила, что время безвозвратно уходит, утекает, как песок сквозь пальцы.

Ее счастье длилось лишь мгновение; едва она нашла Сьенфуэгоса, как ее заточили в тюрьму; и пусть теперь она на свободе, но чей-то грозный голос, поселившийся в душе, громко вещал, что все подходит к концу.

Днем, сидя на крыльце, Ингрид часто наблюдала, как Сьенфуэгос играет с детьми, а долгими бессонными ночами, лежа рядом с ним, подолгу смотрела на спящего возлюбленного, любуясь его божественной красотой, его словно изваял великий скульптор. И даже зная, что это прекрасное тело безраздельно принадлежит ей одной, точно так же она знала, что не вправе его коснуться, поскольку даже самая обычная ласка отчего-то казалась ей святотатством, грехом, совершенно недопустимым для стареющей женщины.

Ингрид любила смотреть на спящего возлюбленного, когда первые лучи рассвета озаряли его тело, словно срывая с него все покровы один за другим, пока он не представал полностью обнаженным; и тогда она в восхищении вспоминала те далекие дни, когда они предавались любви на берегу маленькой лагуны, хотя даже в те времена она не решалась протянуть руку и коснуться гладкой кожи и тех мускулов, что дарили поистине райское блаженство.

И эти воспоминания были невыразимо прекрасны, потому что Ингрид представляла свое тело — упругое и сияющее, охваченное дрожью восторга — и невыразимая боль закрадывалась в душу, стоило вспомнить, что теперь ее тело уже не столь привлекательно, как в те далекие дни, и прежняя красота увяла.

Увы, кожа ее была уже не та, а тело уже не столь совершенно, как и бедра, и ноги, которыми она по ночам обнимала возлюбленного. Да и не было в ней теперь ни прежней страсти, ни жара, ни восторга в минуты наслаждения.

Ее часто охватывало чувство, что она предлагает стекляшки по цене алмазов и некоторым образом обманывает возлюбленного.

Ее груди уже не столь упруги, как раньше, а на лице появились глубокие морщины; но более всего Ингрид угнетали не морщины и не дряблость тела, а то, что не осталось в ней прежнего задора и жизнелюбия.

Она так любила Сьенфуэгоса, что хотела предложить ему только самое лучшее, но прекрасно знала, что сама она — уже не самая прекрасная женщина. Ей так хотелось, чтобы он получал то же удовольствие, что и когда-то в лагуне, и она ненавидела себя за то, что не могла отдаваться ему, как много лет назад. Возможно, именно это погружало ее в глубины депрессии.

Канарец же был терпелив и сдержан, надеясь, что когда-нибудь любимая, в которой он по-прежнему не находил недостатков, ответит на его ласки с прежней страстью, хотя в иные ночи чувствовал себя отвергнутым, словно та нежная и глубокая пещера, в которой он мечтал навсегда поселиться, не была уже его единственным убежищем.

Вечный странник мечтал вернуться к Ингрид и найти желанные тепло и умиротворение, но они там его уже не ждали.

Для него не существовало других женщин, он жил страстью к той, прежней Ингрид, и по опыту знал, что никто не даст ему и сотой доли того счастья, что он познал с ней.

Он не видел ни морщин на ее лице, ни потерявшей упругость груди, ни огрубевшей кожи. Сьенфуэгос видел лишь тот неповторимый образ и глаза цвета вод Карибского моря у необитаемого кораллового острова.

Он решил просто подождать, когда Ингрид поправится, а тем временем «Чудо» вернется из Испании, поскольку хотя время, данное им губернатором Овандо на то, чтобы покинуть остров под угрозой повешения, уже вышло, Сьенфуэгос радовался, что корабль до сих пор не появился, считая, что сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы отправиться на поиски места для новой колонии подальше от Эспаньолы.

Было очевидно, что люди губернатора никогда не найдут их в сердце Харагуа, а значит это хорошее место, чтобы дождаться, пока немка вновь станет прежней решительной женщиной, на которую можно положиться.

Старый Яуко готовил для нее отвар из каких-то грибов, который, казалось, ненадолго возвращал ее к жизни, но Сьенфуэгос, как и Бонифасио Кабрера, считал, что такое лечение не может пойти ей на пользу.

— Она живет как в тумане, — жаловался Сьенфуэгос. — И рано или поздно настанет время, когда она больше не сможет обходиться без этой гадости.

— Дай ей время прийти в себя, — посоветовал друг.

— Это вопрос не времени, а силы воли, — возразил Сьенфуэгос. — И я боюсь, что снадобье, которое дает ей Яуко, как раз подавляет волю. Я должен заставить ее очнуться, но не знаю, как это сделать.

— Тогда попробуй ее обмануть.

— Что-что?

— Попробуй ее обмануть, — спокойно повторил хромой. — Заставь ее поверить, будто ты спишь с другой. Тогда она испугается, что может тебя потерять, и глядишь, очнется.