Читаем Казнь полностью

— Без вас знаю! Ну, а ему забота. Завтра едет туда. Силин, шут этот, вместе с мамашей уехал. "Такая, — говорит, — новость, и я не знаю".

— За что вы его браните? — с упреком сказал Весенин.

— Ах, не люблю я таких! Ничего не знает, обо всем судит и себя чуть не известным писателем числит, а сам о пьяных драках отчеты пишет. "Мой, — говорит, — слог сразу узнать можно. Вы читали. Я написал…" Не люблю, — ответила Вера.

— Можно и не любить. Шут-то зачем? Всякий по силам своим старается и промышляет о хлебе. А что Анна Ивановна?

— И не говорите! После обморока очнулась и замолчала. Смотреть страшно на нее. Вы ведь не верите, что он убийца? — вдруг спросила Вера и даже обернулась.

Весенин резко качнул головою.

— Ни минуты!

— Ну, вот! — обрадовалась Вера. — Я ей то же говорила. Она покачает головою и хрустнет пальцами. Вот подите! Он ведь хороший человек, честный? — опять спросила она.

— Безусловно, — ответил Весенин, — а что до хорошего, то я лично таких людей не люблю.

— Каких таких? Остановите лошадь, я боком сяду.

Весенин остановил. Вера пересела, и теперь он чувствовал у своей спины ее плечо, и ее дыхание касалось его уха.

— Ну, теперь говорите! Каких эта людей вы не любите.

— Неуравновешенных, — ответил Весенин, снова встряхивая вожжами, — нецельные они, безалаберные. У них чувства и желания на первом плане, и шут их знает, какое колено они выкинут!

— На то он и писатель, а не инженер, — возразила Вера, — вам все: "так как, так как, а затем: следовательно!"

— Непременно! — засмеялся Весенин. — Только вы напрасно сюда инженера вклеили. Просто рассудительный человек. Он может и писателем быть, и поэтом, и даже музыкантом, — но в жизни у него слово не расходится с делом и самое слово он почитает делом. А этот… Взять хоть бы его последний фельетон…

— Ах, я очень заинтересовалась им. У вас он есть?

— Есть-то есть, да его, ей-Богу, и читать не стоит. Чушь.

— Вы все-таки привезите его мне, — не сдавалась она и спросила: — А почему чушь? — Они въехали уже в усадьбу. — Ну, вы мне за чаем скажете! А теперь пустите. Спасибо! — она легко соскочила с дрожек и убежала.

Конюх взял лошадь. Весенин через сад направился к дому.

— Много наработали сегодня? — встретил его на балконе Можаев.

— Изрядно, завтра на Гусиный луг перейдем. А вы?

— Какой! Ничего не разберу. И городу взять на себя невыгодно, и сдать на подряд этому Плиссе опасно. А нынче же нужно решить так или иначе.

— Обяжите этого Плиссе. Всяких неустоек наворотите.

— А что взять с него? Шутите! Ну да справимся. А у вас как — покойно? Ознобов тих?

— Справимся! — засмеялся Весенин, и они вошли в столовую. Вера сидела уже за самоваром и пододвинула им налитые стаканы.

— Ну а теперь ваши разговоры прочь. И Федор Матвеевич объяснит мне, почему фельетон Долинина — чушь!

— Что это — лекция? — спросил, усмехаясь, Можаев.

— Да вот ваша девица про его фельетон услыхала и заинтересовалась, а я говорю ей, чушь. Теперь «почему» спрашивает.

— А! Ну, ну, валяйте!

Весенин обернулся к нему, потом к Вере и начал:

— Видите ли, он там новый мировой закон выдумал: возмездие! То есть что все дурное, содеянное на земле, на земле же и казнь свою претерпит. Это бы еще ничего, но дальше он уже запутался и дошел до того, что убийство есть акт какого-то там высшего правосудия, и самый убийца только бессознательно творит чужую волю и почти прямо намекает, что Дерунов понес казнь за свою греховную жизнь. Мысль есть, но он не продумал ее, не обосновал и нанес всякого вздора.

Можаев с усмешкою покачал головой, но лицо Веры осталось серьезно, и она с сомнением спросила:

— Почему же вздор? Изъявший меч от меча и погибнет!

— Как почему, милая! — ответил Можаев. — Тебя сбивает с толку этот мистический характер, а сущность его сводится в тому, что, собственно, нет преступления и преступника, потому что его рукою творится акт высшего правосудия. Прямая чушь! Прежде всего у нас большинство преступлений совершается из корыстных целей и много жертв бывали при жизни очень хорошими людьми. А по этой теории — "так им и надо"! Прямая чушь! — повторил горячо Можаев.

— Что странного тут, — заметил Весенин, — так это то, что я уверен, ему мелькнула эта мысль, он отдался ей, нагородил, успокоился и забыл. Это просто работа расстроенных нервов, а не ума и, может быть, потому-то и производит впечатление. Прочтешь раз — и покажется, словно бы и мысли есть; перечтешь — и одна чушь!

— Как и все фельетоны на отвлеченные темы, — добавил Можаев.

Но Вера, видимо, не согласилась с ними. Она перешла в гостиную, и оттуда послышались тихие аккорды.

— Мечтательница! — сказал с улыбкой Весенин. Можаев пожал плечами.

— Не пойму откуда. Мы ли с вами не старались сделать из нее трезвенную, а вот подите!

— Может быть, мы пересолили с вами, — предположил Весенин, подымаясь от стола. — Вера Сергеевна, прощайте! — крикнул он.

Она вышла к нему, и он с тревогою увидел, что она плакала. Лицо ее было грустно.

— С чего вы? — спросил он ее тихо.

— Я перестала понимать вас с папою, — ответила она так же тихо.

Весенин приостановился, недоумевая, но тотчас оправился.